– В ту ночь я отправился в горы, к старому монастырю, где собиралась молодёжь на шабаш, – продолжал рассказывать Габриэль…
… Ночь опустилась на горы, как сотканное из тумана тяжёлое покрывало. Бледная луна висела над вершинами, освещая тропу, по которой Габриэль поднимался к старому монастырю. На поляне, окружённой вековыми соснами, уже собрался круг. Лица молодых людей были освещены пламенем костра, который, казалось, от созданной атмосферы горел не обычным огнём, а живым, пульсирующим светом, будто дышал вместе с ними. Габриэль огляделся. На всех соответствующие мероприятию одежды – чёрные мантии, расшитые символами, плащи с капюшонами, венки из полыни и веток, украшения из костей и меди. Кто-то держал книги, кто-то амулеты, кто-то просто стоял, закрыв глаза, будто слушая что-то.
В центр круга вышла девушка. Её волосы – густые, цвета воронова крыла – спадали на плечи волнами, в которых отражался лунный свет. Лицо было бледным, почти прозрачным, как фарфор, но глаза… глаза были глубокими, цвета старого янтаря, и с каким-то диким отблеском. Она двигалась, но не в танце, скорее это было похоже на движения шамана.
Габриэль подошёл поближе. В своём длинном кожаном плаще и чёрной шляпе он хорошо вписывался в происходящее и не вызывал у собравшихся удивления своим присутствием. В центр вышел человек в чёрной накидке и с цилиндром на голове. Лицо его было скрыто под матерчатой маской. В руках у него был факел, который он поджёг от костра и прочертил большую окружность, внутри которой оказалась толпа. Габриэль инстинктивно сделал шаг назад, выходя из круга. Молодёжь затянула какое-то песнопение на непонятном языке, и девушка в центре, словно жрица в храме, стала танцевать, но её танец был ничем другим, как обычный стрип-данс. Звуки пения нарастали, сливаясь в единый гул. Девушка протянула руки к костру, и Габриэль отчётливо увидел метку на запястье. То ли татуировка, то ли просто сделанный углём рисунок. Это был перевёрнутый крест с каплей крови по середине. Эзотерик прищурился, пытаясь вспомнить, видел он когда-нибудь такой знак или нет. Потом он увидел, как человек в чёрном плаще с надвинутым капюшоном на лицо подошёл к костру и бросил связку трав в него, от которой в воздух поднялся серебристый, густой дым. Сначала это казалось игрой – как будто кто-то включил невидимую музыку, и молодёжь, не сговариваясь, начала двигаться в такт. Их тела раскачивались из стороны в сторону, медленно, почти ритуально, словно волны, подчинённые чужому приливу. Никто не говорил. Не смеялся. Только улыбались – странно, отрешённо, как будто смотрели сквозь стены, сквозь ночь, сквозь самих себя. Глаза их затуманились, стали стеклянными, как у тех, кто видит не то, что перед ними, а то, что внутри. Один юноша – высокий, с тёмной челкой – вдруг поднял руки, будто ловил что-то в воздухе. Девушка рядом с ним начала кружиться, медленно, как кукла на заводе, и её волосы расплывались в воздухе, как дым. Все вокруг продолжали раскачиваться, как маятники, как будто отсчитывали время до чего-то.
И вдруг – из ниоткуда, словно из самой ночи – раздался голос. Молодые люди одновременно остановились, раскачивание прекратилось. Они замерли, как куклы, у которых выдернули ключ и повернули головы в сторону голоса. Он не был громким, но, как вода, заполняющая сосуд, он заполнял всё пространство. Слова текли медленно, с ритмом, в котором было что-то древнее, почти церемониальное. Не крик – не шёпот. Голос, словно читающий проповедь, или… заклинание. Слоги были вязкими, как мёд, приятными и обволакивающими слух. Слова не пугали – они убаюкивали. Каждое слово отзывалось в груди, будто кто-то тянул за невидимую нить, связанную с чем-то забытым.
Всё произошло внезапно – как будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем внутри их сознания. Молодёжь, ещё мгновение назад стоявшая в оцепенении, начала сбрасывать одежды, не стесняясь, как будто были не людьми, а тенями, ведомыми древним ритуалом. И началась обычная сексуальная оргия. Воздух наполнился стонами, смехом и прерывистыми вздохами. Тела сплетались в безумном танце, в котором не было ни правил, ни границ. Лица, искажённые похотью, выражали лишь первобытное желание, забыв о стыде и моральных принципах. Кто-то смеялся истерически, кто-то плакал, но никто не останавливался. Оргия набирала обороты, словно голодный зверь, пожирающий остатки разума.
Габриэль стоял в оцепенении, не веря своим глазам. В его взгляде читалось отвращение и какое-то болезненное любопытство. Он словно застрял между осуждением и желанием понять, что происходит. С каждым мгновением оргия становилась всё более хаотичной и безжалостной. Остатки человечности словно испарились, оставив лишь животные инстинкты и безудержное желание. В этом танце похоти и отчаяния не было места любви, лишь голод и потребность в физическом контакте.
Но вдруг, так же внезапно, как и началось, безумие начало стихать. Тела, уставшие и измученные, медленно расцеплялись. Стоны и смех сменились тишиной, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием…
– Это было отвратительное действо, – закончил свой рассказ Габриэль.
Марина, неприятно скривив рот, кивнула.
– И как ты сам не поддался под действия галлюциногенов? – спросила она его.
– Во-первых, перед этим «шабашем» эти новоявленные ведьмаки и ведьмы хорошо заправились алкоголем, которого у них было немерено, а во-вторых, у меня вот это, – улыбнувшись, он оттянул от шеи шарф-балаклаву. – Конечно, это не противогаз, но на свежем воздухе помогает.
– И что это могла быть за трава, вызывающая глюки? – поинтересовалась Марина.
– Скорее, какой-то микс из ладана, полыни и дурмана.
– Церковного ладана? – переспросила следователь.
– Почему церковного? Ладан используют в медицине, для успокоения "буйных", еще в косметики и парфюмерии.
– Да уж! – вздохнула Марина. – Теоретически, в такой эйфории и под действием дурмана кто-то мог спуститься с гор в село и убить историка, – предположила она. – И повод не нужен был, просто как "геройство", типа "убей каждого, кто не с нами".
Повисло молчание. Каждый из них думал о чём-то своём. Потом Марина словно встряхнулась от сна и спросила:
– Ты узнал девушку-стриптизёршу? Она из местных? – спросила Марина.
– Да. Это была Мариана Димитреску, дочь председателя административного совета села.
Глаза Марины увеличились до размеров летающих тарелок.
– А кто был проповедником? Сам председатель?
Ехидно-ироничный голос следователя не вызвал улыбку на губах Габриэля.
– Я не видел, – признался он. – У меня вообще создалось впечатление, что это сделанная заранее запись. Я записал «проповедь» на диктофон. Потом можешь прослушать, если интересно.
Марина снова кивнула, лишь уточнив:
– Я полагаю, вся эта шабашная оргия происходила не в полной тишине?
Габриэль отрицательно покачал головой.
– До проповеди было довольно шумно – бой барабанов, бубны, пение.
– Монастырь не далеко от села, почему никто из жителей не вызвал полицейский наряд?
– А что вызывать, если они были там.
– Что? – Марина издала крик, в котором было возмущение, удивления и непонимания одновременно.
Габриэль медленно кивнул, его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло напряжение.
– Когда начался этот беспредел, я хотел бросить в огонь мешочек с сушёной мятой и розмарином – травами, что веками использовались для изгнания дурных чар, но как только я подошёл к костру, ко мне подошли двое полицейских и сказали, что это закрытое мероприятие и посторонним здесь не место. Когда я уходил, я видел еще людей в полицейской форме, стоявших за деревьями неподалеку от поляны.
– Беспредел! Полиция, дочь главы администрации и, возможно, кто-то еще из "золотой" молодёжи участвовали в шабаше. В шабаше!
Слова Габриэля складывались в ужасающую картину: коррупция, вседозволенность, безнаказанность. Шабаш, устроенный посреди леса под покровительством власти, – это плевок в лицо закону и морали.
Проводив Марину до дома священника, Габриэль протянул ей руку и весело спросил:
– Надеюсь, сейчас я могу дотрагиваться до дочери отца Виктора?
Они дружно рассмеялись, и Марина, пожав мужскую руку, не ответив, пошла к тяжёлой дубовой двери, затем, обернулась и, хитро улыбаясь, сказала:
– Теперь это надо спрашивать у г-жи Валариу, твоей жены.
И сказав это, она быстро, не дав Габриэлю возможности открыть рот, скрылась за дверью.
Глава 7. (Не)церковная летопись старого монастыря
За ужином она была молчалива и задумчива. Любимые папанаши5[1] казались безвкусными, сухими и не сладкими.
– Дома-то, небось, нет времени готовить нормальную еду, – причитал отец, заваривая чай. – Уж поскорее бы ты замуж вышла, может тогда, готовя для мужа, сама бы не на сухомятке сидела. 27 лет уже, пора бы.
– В ночь убийства на горе у монастыря была молодёжная тусовка. Точнее, это был шабаш с песнопением, кострами и оргиями, – пристально глядя на спину отца, жестко произнесла Марина.
Она заметила, как его руки перестали двигаться, он на какой-то момент замер и ответил не сразу. Священник повернулся, его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло нечто – но это было не удивление, а скорее уверенность. Отец Виктор медленно подошёл к дочери.
– Марина, есть вещи, которые нельзя понять, если смотреть на них только снаружи, – голос его был стальным, словно он стоял на церковной кафедре и читал проповедь. – То, что ты называешь шабашем, – это часть древнего ритуала, который существует дольше, чем сама церковь.
