Наталья Томасе – Меченый злом (страница 4)

Она опустила удостоверение и села на предложенный ей стул. Он был неудобным, скрипучим, но сейчас она не обращала на это внимания. Её взгляд был прикован к Габриэлю. Хозяин лавки сложил руки на груди и с грустной улыбкой и горечью в голосе проговорил:

– Вальпургиева ночь, однако. Да, следователь Санду, я помню ту ночь. Как можно забыть такое?!

– Сколько вам было лет тогда?

– Десять, – неприятно скривив губы и потирая рукой шею, словно его кто-то душил до этого, ответил Габриэль.

– И вы помните то, что произошло тридцать лет назад? – с сомнением в голосе спросила Марина.

– Двадцать семь лет назад, – с нажимом в голосе зло проговорил мужчина. – Двадцать семь, – повторил он и замолчал.

Марина тоже не нарушала тишину, давая возможность мужчине самому решить – рассказывать или сухо отвечать на вопросы следователя. Молчание было плотным, как туман, который не рассеивается, а обволакивает. Лавка будто замерла вместе с ними – даже лампы перестали покачиваться, а аромат трав стал почти неощутимым. Марина сидела, не двигаясь, чувствуя, как каждая секунда тишины раскрывает глубины мужской памяти. Габриэль смотрел в сторону, а не на неё. Пальцы рук, сложенных на груди, медленно сжимали и разжимали бицепсы, лицо стало жёстче, взгляд – глубже. Мужчина вздохнул, словно собираясь с силами, и начал свой рассказ. Его голос, тихий и ровный, заполнял лавку, заставляя Марину окунуться в страшные события того времени.

– Это была пятница, – начал Габриэль, голос его стал глубже, как будто он говорил не словами, а всплывающей памятью. – Я вернулся с тренировки около девяти. Мать суетилась на кухне, как всегда. Отец уже ушёл – он работал в ночную смену на станции. Ночь была необычно тёплая, окна открыты.

Он замолчал на мгновение, будто проверяя, готов ли он идти дальше.

– Я проснулся от голосов…

Глава 4. Двое в масках

… Двадцать семь лет назад.

Ночь была тёмной и немного пугающей – той самой, когда воздух кажется густым, как чернила, и каждый звук приобретает особую значимость. В спальне мальчика окно было распахнуто, и лёгкий ветерок шевелил занавески. С улицы доносился запах влажной земли, чуть сладковатый, с примесью дыма – где-то в селе жгли ветки. Он спал неспокойно, как часто бывает в возрасте, когда сны ещё не умеют быть добрыми. И вдруг – проснулся. Не от шума. Не от громкого звука, а от чего-то более тонкого: приглушённые голоса из гостиной, будто кто-то говорил нарочно тихо, но с напряжением, которое пробивалось сквозь стены.

Он не сразу понял, что именно его разбудило. Сначала подумал – ветер. Потом – кошка. Но нет. Голоса. Мужской и женский. Слова не разобрать, только интонации: тревога, поспешность, что-то похожее на спор, но без крика. Мальчик приподнялся и сел на кровати. Его пижама была чуть влажной от пота. Он подошёл к двери, не открывая её, просто прислушался. Голоса продолжали – теперь чуть громче. Он уловил фразу: «…он ждёт…ты должна пойти, потому что он выбрал тебя». Ребёнок замер. Кто «он»? «Куда пойти»? За окном каркнула ворона, и мальчик обернулся на звук. Порыв ветра шевельнул занавеску, и от этого стало как-то не по себе. Он потёр одну ногу о другую, чувствуя холод на ступнях. В голове витали разные мысли, и он не знал, что делать – спуститься или снова забраться в кровать под тёплое одеяло. И вдруг – тишина. Не обычная, ночная, а какая-то неправильная. Слишком глухая. Как будто в доме никого не было. Он прислушался. Ни скрипа, ни шагов, ни голоса мамы. Мальчик почувствовал, как внутри него что-то сжалось – не страх, а непонимание, которое всегда страшнее. Непонимание того, что происходит и куда все исчезли. Он приоткрыл дверь и присушился. Всё та же давящая тишина. Вдруг тихий шёпот долетел до его ушей:

«Вот и молодец. Я не шучу, если закричишь – твой сын умрёт». Это было сказано тихо, почти ласково, но ледяным голосом, от которого у ребенка пробежали мурашки по спине. Он босиком, в пижаме, еле слышно ступая по ступенькам, спустился по лестнице.

В гостиной он увидел двоих мужчин. В длинных плащах, в масках на лицах и шляпами-цилиндрами на головах. Один держал его мать. Женщина молчала не потому, что сдалась, а потому, что выбрала – пусть боль, пусть страх, но не смерть сына. Второй мужчина стоял ближе к лестнице, ведущей на второй этаж. Тот, что держал мать, начал тащить её к двери. Мальчик закричал и, как дурак, бросился на него. Маленькие кулачки – ничего не значащие для верзилы. Мужчина, что стоял у лестницы, схватил его и держал крепко, как железо. Дверь была распахнута, и ребёнок видел, как мать тащат к фонтану. Увидев сына в руках одного из непрошенных гостей, женщина закричала. Мальчик орал. Здоровяк старался закрыть ему ладонью рот. И тогда… ребёнок укусил руку, которая держала его. Сильно. До крови. Вырвался – и побежал. По тропинке, в горы, не зная куда. Просто бежал. А за спиной раздавался мамин голос.

Он бежал, не чувствуя ног. Камни резали ступни, ветки хлестали по лицу, но он не останавливался. В груди – не дыхание, а огонь. В голове – не мысли, а вспышки. Страх. Не за себя – за маму. Зачем её волокли к фонтану? Потом пришло непонимание. Кто эти люди? Почему? Почему именно мама? Почему именно сейчас? Он пытался вспомнить лица, одежды, слова, звуки – но всё расплывалось, как в воде. И вдруг – вина. Он бросил её. Вырвался, убежал. Он спасся. А она – осталась. Он знал, что не мог бы помочь. Но всё равно было чувство, будто он её предал. А потом вспыхнул инстинкт. Горы. Там безопасно. Там никто не найдёт. Он не знал, кто сказал ему это – может, мама когда-то, может, сказка, может, страх. Но он бежал туда, где камни, где туман, где старые тропы, по которым никто не ходит. И в какой-то момент – тишина. Не вокруг. Внутри. Как будто всё замерло. И он понял: теперь он один. И всё, что было, теперь это его тайна.

Марина слушала, не дыша. Она чувствовала, что в голосе Габриэля не было театральности – только сдержанная боль.

– И потом – тишина. – Он провёл рукой по шее, словно всё ещё чувствовал чужие пальцы.

Габриэль замолчал. В лавке стало так тихо, что Марине казалось, что она слышит, как капает воск с одной из свечей.

– Я вернулся утром. Полиция уже всё оцепила. Мать… Её нашли у фонтана вместе с моим отцом. Я не знаю, как он там оказался. Но они оба были мертвы.

Он посмотрел на Марину. В его глазах не было слёз – только усталость.

– И никто не поверил ребёнку, который говорил про маски, цилиндры и перстень. Они сказали, у мамы сердечный приступ от испуга. Якобы её напугал цыган-бродяга. А отец, увидев её мёртвой, покончил с собой. Дело закрыли, а меня отправили в детский приют.

– Но несмотря на случившееся, вы всё же вернулись в село?! – глядя на Габриэля понимающим взглядом, спросила следователь.

– Да, Марина, – вдруг назвал он её по имени. – Я вернулся, потому что здесь мой дом.

– Или потому, что решили узнать правду и отомстить? – сверлила она его взглядом.

Мужчина усмехнулся. Но не весело, а горько. Его глаза потемнели, как будто в них вспыхнуло пламя, давно спрятанное.

– А если бы и так? Разве это было бы преступлением? Узнать, почему мать умерла, почему меня назвали лжецом, почему никто не захотел копнуть глубже?

Он подошёл ближе, наклонился и тихим, но острым голосом добавил:

– Но я не мститель, Марина. Я – свидетель, который надеется на справедливость.

– Что это было за кольцо, про которое вы упомянули.

– Серебряное кольцо с драконом.

Марина утвердительно кивнула и, вставая, сказала:

– Если у меня возникнут вопросы, я еще зайду к вам. И вы, если что-то вспомните по существу дела, свяжитесь со мной. И было бы хорошо, если бы вы сделали подробное описание этого кольца.

Она пошла к двери и, взявшись за ручку, повернулась и, хитро улыбаясь, произнесла:

– Если честно, я удивлена, что ты знаешь моё имя.

– Лучший способ быть замеченным – это игнорировать, – усмехнувшись, сказал Габриэль, глядя на Марину.

– Не поняла, – откровенно удивилась она, приподняв бровь.

Он сел и откинулся на спинку стула, взгляд стал чуть рассеянным, будто он снова был тем юным парнем, с растрёпанными мыслями и слишком громким сердцем.

– Когда мы были юнцами, – начал он, – твой отец, между прочим, был не только священником, но и весьма убедительным оратором. Особенно когда дело касалось его дочери.

– Что ты имеешь в виду?

– Он поймал меня как-то и сказал, что если в твоём присутствии он заметит хоть малейшее движение в моих штанах, и я хоть пальцем прикоснусь к его несовершеннолетней дочери, он устроит мне встречу с агентом полиции. И очень неприятную для меня встречу.

Марина хмыкнула, но не перебивала.

– Я тогда испугался. И решил: лучше всего – игнорировать тебя. Не смотреть, не говорить, даже не дышать рядом. Но…, – он усмехнулся. – Чем больше я тебя игнорировал, тем больше замечал, что ты начинаешь мной интересоваться. Смотрела, как будто ждала, что я всё-таки заговорю. А я – упрямо молчал. И ты – злилась.

Марина покачала головой, улыбаясь.

– Значит, это была твоя тактика.

– Скорее самооборона, – поправил её Габриэль.

Они попрощались, и Марина направилась в участок. После слов Габриэля в ней вспыхнуло лёгкое, почти девичье чувство – не эйфория, а тихая радость. Как будто кто-то наконец признался, что она была важна и была замечена. Она улыбалась – не демонстративно, а внутренне, как улыбаются, когда вспоминают что-то хорошее из детства. Сердце её билось от того особого волнения, которое приходит, когда прошлое вдруг становится ясным, понятным, почти красивым.