Наталья Томасе – Меченый злом (страница 11)

Марина рассмеялась – не громко, но с оттенком удивления.

– Я думала, ты питаешься в придорожных забегаловках. С пивом и картошкой.

– Я умею удивлять. Особенно тех, кто думает, что знает меня. Только сначала в магазин одежды. Не могу же я появиться в приличном месте как специалист по оккультизму и вампирированию.

… Внутри французского ресторана было тепло, пахло розмарином и цитрусовыми. Габриэль в тёмно-синем костюме, идеально сидящем на плечах, белой рубашке и узком, чуть смещённом, как будто нарочно, чтобы не быть слишком правильным, галстуке цвета вина, выглядел не нарядным, а опасным. Опасность эта исходила не от его внешнего вида как такового, а скорее от той уверенности, с которой он держался, и от пронзительного взгляда серых глаз, словно сканирующего собеседника на предмет уязвимостей. Когда Марина впервые увидела его в таком прикиде, она на мгновение не узнала его. Он двигался спокойно, уверенно, без показной важности. Как человек, который не просто надел костюм, а умеет быть в нём. Ни тени скованности, ни желания произвести впечатление. Марина смотрела на него, и в её взгляде было удивление, почти недоверие.

Сама она надела элегантное маленькое чёрное платье, которое не кричало о себе, но говорило всё. Ткань – матовая, с лёгким бархатистым отблеском, облегала фигуру без вызова, но с достоинством. Платье открывало ключицы, как будто приглашало к разговору, но не к прикосновению. На запястье – тонкий золотой браслет в виде змейки с одним изумрудным глазком и в тон камню, серьги в ушах. Волосы – собраны небрежно, с одной выбившейся прядью. Габриэль смотрел на неё, но в его взгляде не было восхищение, это скорее было принятие. Марина, заметив его взгляд, слегка улыбнулась.

– Не думай, что я всегда такая, – сказала она.

– Я думаю, независимо от одежды, ты всегда – настоящая, – ответил он.

Они сели у окна, и Марина всё ещё не могла поверить, что он – тот самый Габриэль – с мотоциклом, татуировкой, со шрамом на руке и с прошлым, которое не отпускает.

– А ты умеешь носить это, – сказала она, когда он сел напротив.

– Я умею быть разным, – ответил он с лёгкой улыбкой. – Но не всем это нравится.

Она хотела спросить, где он научился – в приюте, в монастыре, в лесах-полях или на улицах? Но промолчала.

Они пили Pinot Noir из Бургундии и разговаривали обо всём – о книгах, о музыке, о страхах. И ни одного слова не было о событии, которое сблизило их.

Марина смотрела на Габриэля поверх бокала, слегка прищурившись. – Ты ведь мог бы быть кем угодно. Почему эзотерическая лавка? Почему травы, амулеты, эти… странные вещи?

Габриэль не ответил сразу. Он откинулся на спинку стула, провёл пальцем по краю бокала, как будто искал в нём нужные слова.

– Меня забрали в приют, когда мне было десять, – сказал он наконец. – Он был при церкви в Фэгэраш8[1]. Каменные стены, холод, молитвы по расписанию. Там не учили жить. Там учили – молчать.

Марина не перебивала. Он говорил тихо, но в голосе было что-то, что нельзя было не слышать.

– В церкви был один монах, отец Илларион, он не говорил о грехе. Он говорил о добре и зле. Он учил нас, сирот, смотреть в суть вещей, а не на обертку. Говорил, что черное и белое редко бывают такими уж чистыми, а правда всегда где-то посередине, в серой зоне. Отец Илларион читал нам легенды и сказки. Не назидательные притчи, а именно легенды, связанные с нашим краем, и сказки, полные волшебства и приключений. Он говорил, что в сказках зашифрованы ответы на самые важные вопросы.

– И что ты вынес из этих сказок? – тихо спросила Марина.

Он невесело усмехнулся.

– Что добро не всегда побеждает. Что зло бывает очень сильным и коварным. И что иногда, чтобы победить зло, приходится самому запачкать руки. Но отец Илларион учил еще одному: что даже если ты запачкал руки, главное – не дать тьме проникнуть в твое сердце. Он говорил, что сердце – это последний рубеж. А из практических знаний – мы собирали зверобой, сушили корень валерианы, учились различать запахи. Траволечение, аромотерапия и чтение знаков. Это не про магию и суеверие. Просто – мы учились видеть то, что другие пропускают. Когда я был там, я думал, что всё это – глупость. Но потом… потом я понял, что люди приходили в лавку травника при церкви не за товарами. Они приходили, когда не знали, куда ещё идти. И тогда я решил вернуться в своё родное село и открыть свою лавку. И если я могу дать людям хоть что-то – настой, амулет, слово – значит, я не зря вышел из тех стен в церкви в Фэгэраш.

Марина смотрела на него, и в её взгляде было … уважение. Потом Габриэль замолчал. Он не смотрел на неё прямо – только иногда, когда думал, что она не заметит. А она – замечала. И не отворачивалась.

Они сидели напротив друг друга, музыка звучала негромко, но Марина не слышала её – она слушала, как Габриэль молчит. Разговор иссяк, но не потому, что им нечего было сказать. Просто слова стали лишними. Он провёл пальцем по краю бокала, она поправила прядь волос, и в этих движениях было больше, чем в любом признании.

– Ты всегда так смотришь? – спросила она, не улыбаясь.

– Только когда не хочу, чтобы человек уходил, – ответил он.

Марина почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Не в сердце. Не в разум. Где-то между. Наверное, в горле. Потому что ей показалось, что стало нечем дышать, что сердце бьются так сильно, что отдаются именно в горле. Она потянулась за бутылкой, чтобы налить себе вина именно в тот момент, когда к ней потянулся и Габриэль. Их пальцы случайно соприкоснулись. И оба не отдёрнули руку. Просто остались – в этом касании, в этом мгновении, где всё было ясно и понятно. Им не надо было говорить: «Ты мне нравишься». Не надо было спрашивать «Что дальше?» Они просто находились в одном пространстве, в одном взгляде, в одном дыхании…

… Марина проснулась ночью. Рядом посапывал Габриэль, запрокинув руки за голову, словно беззаботный, довольный ребёнок. Его лицо казалось почти молодым – без складок между бровями, без тени под глазами. Он дышал ровно и глубоко, как будто впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Она смотрела на него и думала о том, что «не было бы счастья, да несчастье помогло».

Спать не хотелось, и, поднявшись, она накинула халат и подошла к компьютеру. Марина открыла страницу с кольцом братства «Порог обвитых» и пристально уставилась на него. Габриэль не был уверен на сто процентов, что это то же кольцо, что он видел двадцать семь лет назад. Она стала сёрфинговать9[1] в интернете в поисках информации об этом братстве и о кольце. На одном из форумов ей попалась информация о том, что символом братства «Порог обвитых» был не дракон, а змей.

«Конечно! – радостно, молча «воскликнула» Марина, – бескрылый дракон – змея. Порог обвитых… обвитых… Змея обвивает, а не дракон». И по какому-то наитию она забила в поисковик «дракон кольцо Карпаты, Трансильвания. Среди множества ссылок её внимание привлекает одна статья на историческом форуме, посвященной геральдике Восточной Европы. «Герб рода Дракулешты – дракон с красным глазом. Кольцо с этим символом носили только прямые наследники рода». Марина щёлкнула на картинку. Страница долго загружалась, потом – на весь экран кольцо.

– Этого не может быть, – услышала она за спиной голос Габриэля. – Это оно!

– Разрешите представить, – торжественным голосом объявила Марина, – кольцо рода Дракулешты – одной из ветвей валашской династии Басарабов, правивших в Валахии до 17 века. Символ власти и крови. Влад II, валашский господарь, был Рыцарем ордена Дракона, созданного в 1408 году королём Венгрии Сигизмундом I Люксембургом.

– Влад? Цепеш? – с сомнением в голосе спросил Габриэль.

– Нет, это его отец.

… Однажды в 15 веке.

В сумерках древнего замка, где стены хранили эхо битв и шепот предков, князь Влад II лежал на резном ложе, покрытом пурпуром. Его дыхание было тяжёлым, но глаза всё ещё горели огнём, что не угасал даже перед лицом смерти. У его постели стоял юный Влад, сын, наследник, с лицом, в котором уже проступали черты будущего правителя.

Умирающий князь снял с пальца массивное, серебряное кольцо и, поглаживая дракона на нём произнёс одними губами:

– Это не просто металл, сын мой. Это клятва. Это кровь. Это память. Кольцо Дракона носили те, кто не склонял головы ни перед мечом, ни перед судьбой. С этого дня оно твоё.

Мальчик взял кольцо, и его пальцы сжались вокруг него, как будто чувствовали силу, заключённую в древнем символе.

Князь продолжил, голосом, в котором звучала и боль, и гордость:

– Ты станешь тем, кого будут бояться и уважать. Но запомни: страх – это не власть. Истинная сила – в справедливости, в решимости, в том, чтобы быть тем, кем ты должен быть, даже если весь мир отвернётся.

Он замолчал, а затем, собрав последние силы, прошептал:

– Ты – кровь дракона. Пусть твои враги узнают, что ты не просто Влад. Ты – Дракул. И твоя тень будет длиннее, чем стены этого замка.

Последние слова отца эхом отдавались в сердце юного Влада. Он смотрел на угасающее пламя жизни в глазах князя и чувствовал, как тяжесть ответственности ложится на его плечи. Кольцо Дракона обжигало пальцы, напоминая о клятве, о крови, о памяти, что теперь принадлежали ему. Когда последний вздох покинул тело князя, тишина опустилась на замок, словно траурная завеса. Юный Влад стоял неподвижно, впитывая в себя всю боль утраты и всю мощь наследия, что теперь принадлежало ему. Он поднял руку с кольцом Дракона и посмотрел на него при свете факела. Серебряный дракон, обвивающий перстень, казалось, смотрел прямо на него своим красным, словно кровь, камнем и ждал клятву. Юный Влад медленно опустил руку, сжимая кольцо, будто оно было живым. Камень в глазу дракона пульсировал в отблесках пламени, как сердце, полное древней силы. Мальчик опустился на одно колено перед телом отца, и, не отводя взгляда от кольца, произнёс: