Наталья Томасе – Блудливая Венеция (страница 14)
Алессандро повернулся к двери и сделал шаг. Второй. Третий. Он уходил от Лукреции, от её слёз, от той ситуации, которая не имела права существовать. Он приоткрыл дверь и на прощание сказал:
– Я не требую извинений, синьорина, хотя они были бы уместны. Я просто хочу, чтобы впредь, прежде чем использовать людей как пешек в своих играх, вы подумали о том, что у каждого из нас есть сердце, которое легко разбить.
И с этими словами он покинул спальню хозяйки. Дверь закрылась, отрезая его от женского взгляда и её глубокого дыхания. Лукреция осталась стоять в тишине, комната казалась слишком пустой, слишком холодной после его ухода. Её пальцы непроизвольно коснулись губ, всё ещё помнящих его поцелуй – жадный, требовательный, упоительный. Он был похож на тот, в темной библиотеке дома Кавалли. Нет, он был восхитительнее, более дурманящий, более страстный, такой, от которого дрожь пробегает по телу, от кончиков пальцев до самой макушки. Наверное, ещё и от того, что он был осознанным и предсказуемым. Это было непристойно, безрассудно, но так волнующе. Лукреция закрыла глаза и медленно выдохнула, стараясь вернуть себе равновесие. Но слова Алессандро всё еще эхом отзывались в её голове: «У каждого из нас есть сердце, которое легко разбить». Лукреция печально улыбнулась и вспомнила «Пьеро».
Алессандро вернулся в спальню Бьянки и кинул холодный взгляд на пустую кровать. Вопрос Лукреции – «чтобы быть поближе ко мне, вы женитесь на ней?» – звенели в его голове, мучительно и жёстко. Он так и не смог уснуть и с первыми лучами солнца, прыгнув в гондолу, покинул Палаццо ди Риньяно.
Ночное приключение
Второй раз Лукреция видела «Пьеро» совсем накануне своей свадьбы. Через несколько дней после «ночной серенады» Лукреция и Бьянка в сопровождении Джованни и Алессандро плыли в гондоле к дому богатого покровителя искусств Сальваторе Фоскарини. В его резиденции – в одном из изысканных дворцов неподалёку от Гранд-канала – должен был состояться музыкальный вечер, собирающий лучших композиторов и исполнителей.
Ночь в Венеции уже вступила в свои права, и вода канала была гладкой, почти зеркальной, гондолы покачивались в ритме неспешного течения, а их тёмные силуэты растворялись в ночной зыби. Вдалеке едва слышно раздавался звук лютни – нежный, мелодичный и немного печальный. Бьянка восторженно рассказывала об украшении церкви к свадьбе, но Лукреция, хоть и кивала в знак согласия, мысленно была далеко. Бьянка, не замечая ее задумчивости, продолжала перечислять сорта роз, которые будут украшать алтарь, цвета тканей и свечи, которые придадут алтарю особую торжественность.
– А ты как думаешь, Лукреция? – спросила она неожиданно, и Лукреция, осознав, что последние несколько минут слушала лишь отголоски слов, заставила себя улыбнуться.
– Это будет прекрасно, Бьянка, – сказала она тихо. Но её голос звучал отстранённо.
Со стороны домов слышался звук мерно плескающейся о каменные стены воды. Гондола подходила к пристани, и Лукреция разглядывала освещенный факелами дворец синьора Фоскарини. Хозяин палаццо был не просто богатым покровителем художников, композиторов и поэтов, он был человеком-загадкой. С одной стороны, его дом был местом философских дебатов, литературных и музыкальных вечеров, где собираются лучшие умы города. А с другой, ходили слухи, что синьор Фоскарини связан с тайным политическим обществом.
Лукреция, глядя на огонь факелов, дрожащих в ночном небе, вспомнила слова «Пьеро» о «танцующем городе». И вправду, свет, отражающийся в водах канала, словно оживлял дворец с его каменными арками, тяжёлыми дверьми и силуэтами слуг, мелькающими в проходах. Гондола мягко ударилась о пристань.
– Надеюсь, этот вечер не продлится до утра, как в прошлый раз, – с надеждой в голосе сказал Джованни, выскакивая из лодки и протягивая руку Лукреции.
– Всё будет зависеть от выпитого вина и символичных римских оргий, дорогой кузен, – весело ответил ему Алессандро.
Это был вечер в стиле Римской империи. Гости были одеты в тоги и паллиумы, украшенные золотыми вышивками. Женщины – в длинных хитонах, с драгоценными украшениями, диадемами и сложными причёсками. На некоторых были маски, вдохновлённые римскими театральными традициями или венки из лавра, символизирующие победу и мудрость.
Лукреция ловко спрыгнула, поправляя длинный хитон из тончайшего шёлка, переливающийся золотистыми и кроваво-красными оттенками, словно отражение закатного солнца над Вечным городом. Тонкие драпировки обвивали её фигуру, подчёркивая изгибы, но оставляя место воображению. Элегантные золотые цепи, соединённые небольшими рубинами, украшали открытые плечи, а на запястьях красовались браслеты в виде змей. Волосы были убраны в сложную римскую прическу с переплетениями жемчуга, но несколько тёмных прядей создавали эффект небрежной естественности. Лукреция сделала несколько шагов вперёд и, заметив скрывающуюся в полутени колонн фигуру в маске, лишь слегка освещённую слабым светом факела, остановилась. Всё её внимание сосредоточилось на ней. Но Алессандро, перехватив её взгляд, взял девушку под руку и со словами: «Ничего удивительного в этой фигуре нет. Это один из охранников», потянул Лукрецию к входу.
Синьор Фоскарини в стилизованном костюме, напоминающем наряд римского сенатора, с лёгкой, немного двусмысленной улыбкой на лице приветствовал их внутри дворца с колоннами, покрытыми красным и золотым тканями, с мраморными статуями богов и императоров. В воздухе витали звуки кифары и авлоса28 и тонкого голоса певца, переплетающиеся с негромкими разговорами гостей.
– Какая честь видеть вас, синьорина Лукреция, – хозяин склонил голову, но его взгляд задержался чуть дольше, чем требовало простое приветствие. – Надеюсь, музыка будет достойна вашего внимания. – И обращая свой взгляд на стоящего за ней Алессандро, протянул ему руку для приветствия. – Мои поздравления, сеньор Даль Пьетро! Вы в одном шаге от должности.
– Благодарю вас, синьор Фоскарини, но я бы не торопил события. Вы же знаете, выборы проходят по принципу сложного баллотирования, с использованием жребия и многоступенчатого голосования, чтобы избежать коррупции и влияния отдельных семей, – с какой-то хитрой многозначительностью ответил Алессандро.
– Бросьте, синьор Даль Пьетро! С вашими связями, репутацией и доверием к вам влиятельных семей, я буду удивлён, если не вы получите это место. Додж лично знаком с вашим неаполитанским дядей, честная репутация которого обгоняет его самого.
Губ Алессандро коснулась лёгкая улыбка. Во время этого разговора три пары глаз, в которых повис одинаковый вопрос, не моргая, буравили его взглядом. Синьор Фоскарини поприветствовал Бьянку и Джованни, лишь кивнув им и, протянув руку в сторону зала, пригласил их присоединиться к другим гостям. Как только они отошли в сторону, Бьянка, еле сдерживаясь до этого, вдруг затараторила, словно желая поскорее всё выплюнуть изо рта.
– О каком назначении речь? Он говорил о судейской коллегии? Или о Совете Сорока?29 Почему ты ничего не рассказывал? Если в одном шаге, значит, голосования уже были?
– Да, кузен, как-то странно получается. Все вокруг в курсе происходящего, а семья в неведении.
– Пока еще нечем хвастать, – скромно ответил Алессандро и взглянул на Лукрецию, которая стояла как вкопанная, испытывая шок.
– Так вы как-то связаны с юриспруденцией, синьор Алессандро? – наконец, придя в себя, спросила она его.
– Как-то? – восторженно взвизгнула Бьянка. – Кузен закончил Падую30 и у него степень доктора права.
– Значит, разговор идёт о должности судьи? – медленно, проговаривая каждое слово, предположила Лукреция.
Но ей никто не ответил. Так как первый аккорд музыкального инструмента прорезал воздух, заставляя разговоры стихнуть. Весь концерт Лукреция сидела, переваривая полученную информацию. Она не могла избавиться от странного ощущения – ей казалось, что она смотрела на Алессандро не так, как должна была. Судья! Это требовало не только знаний законов, но и определенной моральной твердости. Но то, что произошло между ними в её доме, было далеко от норм приличия. Как этот лукавый, ироничный и обаятельный собеседник, человек с тонким чувством юмора и откровенный ловелас может вершить судьбы людей и быть холодным и безличным?! Музыка лилась, обволакивала, но не могла успокоить ее смятение. С одной стороны, она должна была быть рада за Алессандро. А с другой – в глубине души она чувствовала легкую тревогу. Суд! Это власть и влияние, это место, где всё движется по правилам, а не по интуиции. А в отношениях между ними не было правил. Были какие-то спонтанные порывы.
Она украдкой посмотрела на Алессандро. Слишком собран. Слишком серьёзен. Слишком уверенный. Ей даже показалось, что этот Алессандро не был тем, кого она привыкла видеть. И в душе закрался вопрос – а какой он на самом деле?!
После концерта музыка создавала фон для разговоров, наполняя воздух зыбкими, похожими на вздохи, переливами арфы и флейты, но разговоры уже заглушали её. Факелы и масляные лампы, создавая атмосферу тайны и величия, отбрасывали мягкий свет на серебряные подносы со свежими фруктами, ломтиками инжира и гроздями винограда, оливками и медовыми лепёшками. Слуги разносили охлаждённое вино в амфорах, украшенных римскими узорами, серебряных кубках и глиняных чашах. Гости медленно рассеялись по залу – кто-то обсуждал последние новости, кто-то стоял у стола, наслаждаясь угощениями, кто-то распивал вино и казался пьяным, возможно, не столько от разбавленного водой вина, сколько от эмоций вечера.