Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 67)

Саша, было, попросился на мероприятие, но наткнулся на строгий взгляд Мама́.

— Через год, — пообещала она, — после шестнадцати.

Ну, и ладно. Что-то ему подсказывало, что собственной персоной ему лучше держаться подальше, а вот послать шпиона было бы идеально. Но Никса с Рихтером были в Либаве. Дядя Костя устал с дороги и, вроде, туда не собирался. Гувернёры явно не годились на эту роль, а другу Пете Кропоткину предлагать посетить столь легкомысленное мероприятие казалось недостойным его великого будущего.

Так что Саша плюнул и примерно в десять лёг спать.

Удивительные слухи стали приходить на следующий день.

Собственно, суть изложил вездесущий Митька, подавая утренний кофе.

— Ваше Императорское Высочество, а слышали, что ваш Иван Страус вчерась натворил?

— Очень интересно, — с деланным равнодушием проговорил Саша, размешивая сахар серебряной ложечкой.

— Сбежал с концерта с какой-то маской, — отчитался Митька. — Болтают, что вся была в чёрном. И, что гишпанская княжна.

— Черубина де Габриак, — не удержался Саша.

— Кто?

— Была такая испанская аристократка, — объяснил Саша. — И поэтесса. Музыку, правда, не сочиняла, вроде.

— Не знаю, — развёл руками Митька. — Но никто найти не мог. В общем, народ взбесился: разломали стулья, разогнали музыкантов и побили окна в галерее. Всю ночь скандалили.

Саша героически допил кофе и набросал записку:

'Любезнейший граф!

Я хочу знать подробности вчерашних событий. Вы при этом присутствовали?

Ваш Вел. кн. Александр Александрович'.

И отдал Митьке.

— Отвези графу Соллогубу!

'Ваше Императорское Высочество!

Венчание состоялось сегодня около часа ночи в одной из деревенских церквей недалеко от Павловска. Потом мы наскоро отметили событие у меня дома, выпив по бокалу шампанского. Так что невеста успела вернуться к родителям до конца маскарада.

Наш общий друг поручил управление оркестром одному из скрипачей, что он делал далеко не впервые, так что реакция публики стала для нас некоторой неожиданностью. По понятным причинам, весь скандал мы пропустили, так что я вряд ли что-то добавлю.

Может быть, оно и к лучшему, поскольку отвлечёт внимание от того, что мы пока собираемся скрыть.

Преданный вам граф Соллогуб'.

«Передайте мои поздравления маэстро!» — ответил Саша.

В тот же день вышли статьи в бульварных газетах. Саша обычно не опускался до подобного чтения, но на этот раз в порядке исключения не пренебрёг.

Писали, что праздник вышел уродливо-шутовским. Сначала публике надоел

концерт оркестра Штрауса, затем хор беарнских певцов. Когда же маэстро исчез со сцены, публика потребовали бенефицианта. И, не найдя, разломала пюпитры и инструменты и разогнала музыкантов. Скандал длился до 2-часового ночного поезда.

Газета «Иллюстрация» добавляла масла в огонь: 'Говорят, что Штраус сбежал с маскою и провел время у кого-то за бокалом шампанского: ему дела не было до тех, кто получает сбор!

Любопытно, позволили бы ему поступить так в его родной Германии! Безобразный поступок Штрауса заставил забыть все его достоверные музыкальные заслуги'.

Истинные патриоты, как водится, Германии от Австрии не отличали.

Ну, пусть!

Главное, никто не назвал ни истинной причины бегства Штрауса, ни имени маски. А значит, хранили тайну господа офицеры.

Саша был абсолютно уверен, что осенью, когда станет известна причина «безобразного поступка» добрая российская публика всё простит.

Она, впрочем, и так зла не держала. Уже вечером в воскресенье концерты продолжились, как ни в чём не бывало.

В первой половине дня стояла жара, которую после полудня сменили грозы.

К вечеру они отгремели, и стало тихо и тепло.

Гогель доложил, что папа́ зовёт Сашу в Большой дворец на чай. Оставалось ещё полчаса, так что Саша с удовольствием прогулялся пешком. Воздух был чист и наполнен озоном, смешанным с запахом цветущих лип.

В Большой дворец Сашу, конечно, периодически звали, но не так часто, чтобы тому не было причины.

Так что дорогой он размышлял на тему, насколько отец может быть осведомлён о его участии в решении сердечных проблем господина капельмейстера.

Ибо никакой другой версии на ум не приходило.

Чай мама́ и папа́ пили в голубой гостиной. Она считалась скорее семейной, чем парадной, но все равно содержала много барочных золотых завитушек, у стен стояли тяжёлые шкафы, украшенные бронзой, а с потолка свисала хрустальная люстра с многочисленными подвесками.

На стене висел парадный портрет Марии Фёдоровны в полный рост. На прабабке было белое платье с красной орденской лентой через плечо и широченной юбкой. На голове — маленькая корона, на заднем плане какие-то античные колонны, а рядом на столике толстенные фолианты, на которые супруга Павла Петровича изящно указывала пухлой ручкой вполне просвещенческим жестом.

Шёлковая обивка стен, шторы и мебель действительно были нежно голубого цвета, и в углу стояла большая печь, отделанная синими изразцами.

Окна выходили на север, на каскады фонтанов, так что в комнате было прохладно, несмотря на июль.

Папа́ указал на место за столом и не стал тянуть резину.

— Саша, сегодня пришла телеграмма от Горчакова из Варшавы.

— Восстание?

— Мятеж, — поправил папа. — Но нет ещё. Похороны вдовы полковника Совиньского, которого они называют бригадным генералом.

— Кто это?

— Один из вождей прошлого мятежа. Командир обороны Воли. Это пригород Варшавы. Бунтовщики его выбрали бригадным генералом. Там он и погиб.

— Понятно, — кивнул Саша, — национальный герой.

Папа́ метнул на него гневный взгляд.

— Просто пытаюсь посмотреть на ситуацию с их точки зрения, — объяснил Саша. — И что случилось на похоронах?

— Горчаков сообщает, что собралось несколько десятков тысяч человек.

— Не преувеличивает? — спросил Саша.

— Вряд ли Михаил Дмитриевич преувеличивает.

— Да, в таких случаях обычно преуменьшают. И насколько это было мирно и без оружия?

— Похороны — да. Но потом толпа двинулась к окопам Воли, чтобы почтить память мятежников, которые погибли там в 1831-м при обороне города от наших войск.

— Неприятно, но ещё не противоправно.

— Они этим не ограничились. Молодёжь пошла на православное кладбище, где плевали на могилы и рвали посаженные там цветы.

— А это уже криминал, — заметил Саша. — Что предпринял князь Горчаков?

— Пока ничего.

— Осквернителей могил надо было как минимум задержать, но только их.

— Саша, когда я получил это известие, я тут же вспомнил твоё письмо, которое ты мне написал с гауптвахты в январе прошлого года. Ты там говоришь, что Польша восстанет в ближайшие пять-десять лет.