Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 68)

— Два-три, — сказал Саша. — Уже началось.

Он не помнил даты начала очередного польского восстания, но прикинул по аналогии. Первые едва заметные антикоммунистические демонстрации в Москве прошли в 1988-м. В 1990-м на улицы уже выходили сотни тысяч. А в 1991-м Союзу пришёл конец. С осени 1988-го как раз прошло три года.

— Сашка! Я простил их ссыльных, я вернул поместья шляхте, я разрешил печатать Мицкевича! Я послал к ним наместником милейшего князя Горчакова, который родился в Варшаве! Чего им ещё надо?

— Свободы как минимум. И Великой Польши от моря до моря — как максимум.

— Что ещё за моря? — спросил царь.

— Совершенно неважно. Можно от реки до моря. Не суть. Какие земли они считают своими? Литву? Украину?

— Не получат, — отрезал папа́.

— Не сомневаюсь, — сказал Саша.

И отпил чай.

— Бунта никак не избежать? — спросила мама́.

— Не знаю, — ответил Саша. — Но есть два противоположных метода решения вопроса, два конца спектра, между которыми есть много промежуточных решений. Причем оба крайних варианта не плохие, а очень плохие.

— Что ты предлагаешь?

— Я пока только строю гипотезы. Первый крайний вариант: отпустить Польшу совсем.

— Саша! — воскликнула мама́.

— Без Литвы и Украины, конечно, — уточнил Саша. — Мне продолжать?

— Говори! — сказал отец.

— Казалось бы, чего плохого? С глаз долой, из сердца вон. Они же не успокоятся. В моих снах

я видел Польшу независимой. Но будет ресентимент.

— Что? — спросил мама́.

— Я сейчас объясню. Для русского человека отдаленность границ — это такая священная корова. Ну, чтобы Батый не сразу до столицы дошёл. Поэтому так запала в души фраза деда о том, что там, где был поднят русский флаг, он никогда не должен опускаться. Поэтому потеря территорий воспринимается как личная трагедия. И большая часть народа этого не примет. А значит весь свой гнев обрушит на того, кто это допустил. То есть на тебя, папа́. Может быть даже найдут в чулане поеденный молью офицерский шарф и табакерку. Извини.

— Я это без тебя понимаю, — заметил царь.

— Это ужасно, но не только для нас. Это плохо для России, потому что приведёт к сворачиванию политики реформ. Потому что прогресс и свобода будут ассоциироваться с потерей территорий. И верны этим идеям останутся очень немногочисленные убеждённые либералы. В далёкой перспективе это приведёт к экономическому отставанию от Европы, поражениям в войнах и революциям.

— А второй выход? — поинтересовался папа́.

— Он ещё хуже. Хотя в той версии будущего, которая мне известна, ты выберешь именно его. Второй выход — это утопить Польшу в крови.

— Я этого не хочу.

— Не сомневаюсь. Но давай я всё-таки изложу, чем это плохо для России, вынося за скобки моральную сторону вопроса. Если мы утопим Польшу в крови, от нас отвернутся прогрессивные силы внутри России и проводить реформы будет не то, чтобы совсем не с кем, но сложно. И реформы вынужденно будут носить ограниченный характер. Потому что любая либерализация приведёт к тому, что нам припомнят Польшу. Прогрессивная часть общества, не получив желаемых гражданских прав и свобод, радикализуется и начнёт варить в чуланах взрывчатку для орсиниевских бомб. Извини.

— Надо что-то делать с чуланами, — усмехнулась мама́.

Папа́ только покачал головой.

— Это о тебе, папа́, — продолжил Саша. — Теперь о России. На близкой дистанции авторитарная модернизация может сработать и вызвать некоторый экономический рост, но талантливые и инициативные люди всё равно будут задыхаться в этой атмосфере и искать возможности либо сбежать, либо всё бросить. Так что в далёкой перспективе это приведёт к экономическому отставанию от Европы, поражениям в войнах и революциям. Это и есть проклятие империи.

— То есть выхода нет? — спросил папа́.

— Может быть и есть. Мне надо понять, существуют ли в Польше силы, готовые терпеть русский скипетр, если их больше ничего не будет раздражать. Например, если у них будет полный набор гражданских прав и свобод.

— А тебе не кажется, что это только облегчит их отделение?

— Понимаешь, всякая революция происходит только тогда, когда революционеры готовы пожертвовать жизнью ради результата. Если и так сытно и свободно, мало кто решится жертвовать собой ради абстрактных идей, вроде национального самоопределения и «от моря до моря». Силовой метод у нас останется на крайней случай. Я не считаю, что им надо позволять иметь свою армию. Защита внешних границ — это имперское дело.

— То есть сохранить только династическую унию?

— Не уверен, что получиться. Они же во времена независимости избирали короля. Если им позволить это — могут не избрать королём польским российского императора. Если нет — обида останется. Может быть, дать им избирать премьер-министра? А у российского императора останутся примерно права английского короля в Канаде. И права верховного главнокомандующего. Не знаю, устроит ли их этот вариант.

— Это мало отличается от «отпустить совсем».

— Отличается. Хотя бы в плане народного восприятия. Это не будет восприниматься как утрата территорий.

— За Польшей могут последовать остальные.

— Могут. Не спорю. Это ещё одна причина того, почему я против «отпустить совсем». Вообще, хорошо бы попросить Горчакова сделать какой-нибудь доклад о польских делах. Мне не хватает информации. Например, мне бы не помешала подробная биография того же Совиньского. Что их в нём так цепляет? Детство, отрочество, юность. Где учился, где служил, где воевал.

— На стороне Наполеона он воевал, — поморщился папа́. — И потерял ногу в Бородинском сражении.

— Отлично! Ты одной фразой прояснил дело. Значит, не просто польский генерал, выбранный мятежниками, но и участник похода революционной Франции. Значит, можно надеяться, что французский уровень гражданских свобод их устроит. Даже, есть это диктатура Наполеона Третьего.

— Я поручу Горчакову подготовить доклад.

— Спасибо! Я ещё прошлой зимой об этом думал. Мой косяк. Отвлекли другие дела.

— «Косяк»! — усмехнулся папа́.

— Да, ещё мне нужен репетитор польского языка.

— С осени, — пообещал папа́.

— Время ещё есть, — согласился Саша.

— Ты в своей книге пишешь, что все империи рухнут.

— Есть нюансы. Через 150 лет останутся два вида государственных объединений, которые в некотором приближении можно считать империями. Во-первых, это США и Евросоюз. Они разные, но их роднит наличие полного набора гражданских прав и свобод. В США есть единый президент, единая армия, единые федеральные спецслужбы, вроде ФБР (я об этом писал). Но в остальном штаты относительно независимы от центра. У каждого даже есть своё законодательства. И, если ты набедокурил в одном штате, у тебя есть шанс остаться безнаказанным, если ты сбежишь в другой, где твои художества не криминализованы.

Евросоюз куда более вязкое объединение, где страны практически независимы друг от друга и кое-где даже сохраняются границы между ними, но есть некие общие органы управления, общий европейский парламент и общая валюта: евро.

— А второй вид? — спросил отец.

— Во странах второго вида мне бы крайне не хотелось жить. В первую очередь на ум приходят Китай и Иран. Они сохранят свои провинции, но ценой радикального отказа и от прав, и от свобод. В Китае будет бурное развитие технологий. Да, я это люблю, но не в такой обстановке. Я бы всё равно не стал туда переезжать ни за какие деньги. Не знаю, сколько продержатся. Через 150 лет ещё будут стоять. Но я бы не хотел подобной автократии с уклоном в тоталитаризм для России. Не думаю, что империя важнее свободы.

— Если бы не твой пророческий дар, ты бы уже сидел на гауптвахте, — заметил отец.

— Говорю, как есть. Извини.

— Я тебя за тем и позвал, — заметил царь.

— Меня одно поражает до глубины души, — признался Саша. — У нас под боком, в Польше, происходят события, которые могут определить нашу историю на ближайшие сто лет, а все газеты озабочены скандалом на концерте Иоганна Штрауса. Положительно, мы не знаем, куда смотреть.

— Я бы тоже не придал этому значения, если бы не твоё письмо, — сказал папа́. — Толпа на похоронах и осквернение могил. Не Бог весть какие события!

Утром во вторник 12 июля пришла телеграмма из Москвы.

'В. И. Выс-во!

Приезжаю Петербург завтра утренним поездом.

Ваш Петрашевский М. В.'

И это означало, что телеграмма до Красноярска дошла.

— Я должен его встретить, — сказал Саша Гогелю.

— Это совершенно невозможно, Александр Александрович! — опешил гувернёр. — Вы собираетесь встречать политического преступника?

— Он прощён. И папа́ лично разрешил ему вернуться.