Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 10)
— Да и я сам к нему довольно критичен.
Гость поднял с пола портфель и достал оттуда небольшую книжку, обёрнутую в газету. Саша открыл первую страницу: «Голоса из России», издательство «Вольная русская типография», 1859 год, Лондон.
— «Граф Панин, министр юстиции», — подсказал Победоносцев, — памфлет.
Произведение занимало весь маленький номер и было анонимным. Саша усмехнулся. Меньше всего он ожидал от Победоносцева памфлета, напечатанного у Герцена.
— Обязательно прочитаю, — пообещал Саша. — Я был попросил автора подписать, но понимаю, что не подпишите.
— Нет, — кивнул собеседник. — Извините.
«Памфлет» Константина Петровича был несомненно произведением обличительным, но не сатирическим. Улыбнуло буквально в паре мест, где Саша увидел очередное доказательство известного тезиса, что в России за 200 лет не меняется ничего.
Как ни странно, памфлет не начинался с моря разливанного чистой воды, а переходил к сути буквально со второго абзаца.
И Саша предположил, что традиционное длинное вступление — это вовсе не вода, а дымовая завеса: ленивый цензор много букв не осилит, а прикорнёт за письменным столом, так и не добравшись до смысла, плюнет и пропустит в печать, не дочитав.
В «Вольной русской типографии» цензоров нет, поэтому и лить воду нет ни малейшей необходимости.
Первым делом автор пинал мёртвого льва: то есть покойного Николая Первого. Его царствование — «скорбная эпоха», которая отбросила Россию вглубь минувших веков, а правительство стало для народа чуждым и враждебным: на всем лежала гнетущая и обирающая рука власти, безусловной и безответственной.
И Николай Павлович, ослеплённый своим величием, не терпящий никакой самостоятельности, во всем поддерживал это суровое отдаление от народа, преследование всякой идеи, отречение от науки и просвещения, и культ военной дисциплины.
И вот в тяжкий год смерти императора возле трона не оказалось ни одного человека, на которого «смятённое отечество» могло бы смотреть с надеждой, ибо только рабы и ласкатели окружали престол.
Ну, да! Всех зачистили.
Покойный государь стремился превратить идею патриотизма в понятие о службе правительству. Управленцы думали не о пользе общественной, а о том, как бы попасть в милость к начальнику, как бы награбить и обогатиться.
Так что, когда правительство сменилось, испарился куда-то и патриотизм.
Власть в России захватили временщики — несколько любимцев, которые под личиной преданности престолу запирали дорогу всякой здравой мысли, всякой правде, а всё управление превратили в мёртвый механизм.
«Тьма все гуще и безотраднее ложилась на Россию, — писал Константин Петрович, — и движение мысли, обнаружение истины, сделалось почти невозможно».
— вспомнил Саша из несколько другой эпохи.
И только «человек с сердцем», продолжал Победоносцев, добрейший Александр Николаевич, сделавшись русским царём, «отворил нам дверь для света и воздуха».
Но сразу ситуацию не исправил. Власть в России щедро рассыпана повсюду: от министра до будочника — этакая «организованная анархия». И ни на каком уровне эта власть не стесняется законом.
Решение проблемы автор предлагал в чисто либеральном духе: нужен независимый орган, куда можно пожаловаться на любую власть, вплоть до министра, и который мог бы любого (за исключением монарха, естественно) привлечь к ответственности.
В общем, система сдержек и противовесов.
Ничего нового Победоносцев создавать не хотел, а надеялся восстановить престиж Сената, который и был задуман Петром Великим, как такой орган, который мог сказать министру: «Нет!», но был испорчен последователями, составлен из людей неспособных и робких и превращён в «военную богадельню».
А в особенности испорчен министром юстиции Паниным, который до сих пор почему-то министр юстиции.
Саша подумал, что Константин Петрович лоббирует отставку Панина. Себя прочит? Вряд ли. Слишком молод, едва за тридцать, и чином пока не вышел. Впрочем, эпоха реформ — всегда время молодых.
«В лице графа Панина николаевская система доведена до крайней точки, до нелепости, до сумасшествия», — писал Победоносцев.
Это система сознательного насилия, личного произвола, официальной лжи и лицемерия, возведённого в догмат.
Все решения Панина лишены логики, до крайности дики и напоминают притчу о ребёнке, который хотел чашкой вычерпать море. То он переводит чиновников с должности на должность и с одного края империи на другой без учёта и их желаний, и знаний, и необходимости. То приказывает закупать бумагу в Петербурге из-за дороговизны её в Москве, хотя дорожные расходы полностью перекрывают всю выгоду, то издаёт невыполнимые циркуляры и разводит лишнюю переписку. Так что бюрократические колёса вращаются в холостую, создавая только видимость деятельности.
Тысячи формальностей, которые невозможно исполнить, позволяют обвинить кого угодно в чём угодно, так что в России никто не отвечает за свою вину, зато всякого можно осудить за вину другого.
Зато в степень догмата возведена безответственность полиции, а слово «полиция» в мнении народа стало синонимом отъявленного грабежа, взяточничества, насилия и произвола.
Всякое справедливое дело в России может быть проиграно, а беззаконное — выиграно.
Нет в России человека более ненавистного, чем граф Панин: половина страны почитает его врагом отечества, половина — признаёт за сумасшедшего.
Саша подумал, что пройдёт три-четыре десятка лет, и сам автор заслужит от россиян точно такое же отношение.
«Систематически обманывая государя и обеспечив себя личными отношениями к тем людям, которые близки к престолу, — Панин не боится правды, потому что официальная правда в руках его», — заключал Победоносцев.
Словно о себе пророчествовал!
Кроме обличительного пафоса и предложения вернуть Сенату полномочия надзорного органа, памфлет содержал ещё одно вполне разумное предложение в либеральном духе: разделись должности министра юстиции и генерал-прокурора — главы Сената, как, собственно, и было до реформы Александра Первого.
Разумеется, если Сенат и министерство юстиции возглавляет один и тот же человек, смешно оживать от Сената привлечения к ответственности министра юстиции.
Саша дочитал «Голоса из России», отложил книжку и задумался. Стоит ли вообще в это ввязываться? Так ли плох Панин, чтобы срочно лоббировать его отставку? Или с принятием новых судебных уставов он всё равно потеряет должность?
Победоносцев уехал в Москву, поскольку его лекции планировались только с осени, так что Саша сел за письмо.
'Любезнейший Константин Петрович!
Я прочитал ваш текст в известном вам издании.
Вы прекрасно пишите. Я верю в вашу искренность, однако не могу считать информацию достоверной, если она не подтверждена несколькими независимыми источниками.
Наведу справки.
Я из той категории людей, которых вы критикуете: хочу системных реформ и верю в институты. Но это не значит, что я не буду ничего делать, пока нет возможности перестроить всё сверху донизу.
У меня весьма ограниченное влияние на принятие решений, но, если всё действительно настолько плохо, попытаюсь исправить ситуацию.
Ваши идеи о роли Сената и разделении должностей министра юстиции и генерал-прокурора показались мне разумными.
Ваш вел. кн. Александр Александрович'.
Саша задумался о независимых источниках. По большому счёту их всего четыре: «Колокол», «Голоса из России», «Полярная звезда» и «Под суд!» (приложение к «Колоколу»). А так как у всех один издатель, то и источник можно считать единственным.
Подцензурные издания несколько разнообразнее, но они о Панине не напишут.
Остаются опросы населения.
Глава 6
Первым делом Саша спросил о Панине, понятно, у Строганова. Хотя этот источник тоже нельзя было считать независимым: именно он Победоносцева и рекомендовал. Зато у Сергея Григорьевича была репутация умеренного консерватора.
Строганова он застал у Никсы и был приглашён на чаепитие.
— Сергей Григорьевич, а что за человек Панин? — спросил Саша, практически без предисловия.
— Виктор Никитич? — уточнил Строганов.
— Тот, который министр юстиции.
— Виктор Никитич, — улыбнулся Никса.
— Он не родственник тому Панину, который участвовал в убийстве Павла Петровича? — поинтересовался Саша.
— Никита Петрович — его отец, но он не участвовал в убийстве, — заметил Строганов. — Поскольку был выслан из Петербурга.
— А в заговоре?
— Да, — вздохнул Строганов. — Был одним из основных заговорщиков.
— Значит, сын, — заключил Саша. — Очень интересно. Каков он министр?