Наталья Точильникова – Царь нигилистов 7 (страница 12)
— Хорошо.
Следствие разбило обвиняемых на три категории по тяжести вины. В первую, самую тяжёлую, попали страшные политический преступники Бекман, Муравский и Завадский. А также Ефименко и Ивков.
Ефименко, видимо, пострадал за то, что стоял у истоков, предоставлял для собраний свою квартиру, распространял по Харькову пародию на манифест о мире, жертвовал для библиотеки запрещённую литературу, собирался стать священником у старообрядцев с целью революционной агитации и подписывался «Царедавенко».
А Ивков предлагал истребить царскую фамилию и заняться революционной агитацией в среде офицеров в Киеве.
Страшных преступников решено было отправить в ссылку и определить на службу в уездные города отдалённых губерний. Бекмана — в Вологодскую губернию,
Надо признать, что решение выглядело относительно милостивым. Если конечно забыть о том, что преступление заключалось исключительно в разговорах.
Во вторую категорию включили менее активных харьковчан, например, например, Португалова. Ребятам дали за отсиженным и постановили выпустить, сделав строгое внушение. Именно этот вариант и казался Саше самым разумным.
К третьему разряду отнесли тех, чьё участие вообще не было доказано. Их возвращали на службу под тайный надзор, на учёбу для окончания курса под наблюдение университетского начальства или вообще отправляли к родителям, тоже под секретный надзор.
В двадцатые годы двадцать первого века их бы всех законопатили за пропаганду терроризма лет на десять, не разбираясь в причастности и забыв о свободе слова, зачем-то записанной в полузабытой брошюрке под названием «Конституция».
Под документом уже стояла подпись папа́. Если заключение следственной комиссии подписано царём, зачем тогда суд? Будет вообще?
И какой смысл в суде тайном и канцелярском, на который не зовут даже подсудимых?
В приговор полностью перепишут заключение следственной комиссии? Любят у нас бумагу переводить!
Саша открыл «журнал» и задумался. Что он может сделать?
'Прочитал постановление следственной комиссии по делу харьковских студентов, — написал он. — Положа руку на сердце, могло быть и хуже.
Но для пиара всё равно ужасно. Всё равно равелины Петропавловки и ссылка, как будто казематов мало. Всё равно кара за слова.
Если у нас революция сверху, всё, что было до неё, должно быть прощено и забыто'.
Папа́ на дневниковую запись не отреагировал, хотя Саша не сомневался, что прочитал.
Зато явился радостный Лабзин с кратким отчётом по двс (работаю, сделаю) и с целым планом экскурсий на заводы. Видимо, так папа́ решил отвлечь дитё от неуместных размышлений и надоевшей правозащитной деятельности.
План был очень кстати, чего уж!
На конец апреля был назначен визит на завод «Товарищества Российско-Американской Резиновой Мануфактуры».
Экипаж остановился на берегу Обводного канала, возле двухэтажного кирпичного здания. По сравнению с фабрикой Гучкова смотрелось более чем скромно. Правда, рядом строились ещё два корпуса.
— До сих пор Россия закупала все резиновые изделия за границей, — рассказывал Лабзин, — но три года назад был принят новый таможенный тариф, ввозить товары стало невыгодно, и заводы стали появляться у нас.
Саша порадовался за защищённого папа́ отечественного производителя. Это было неожиданно. Правление Александра Второго ассоциировалось скорее с отменой пошлин.
Но название завода говорило о том, что производитель не совсем отечественный.
— Американцы владеют? — поинтересовался Саша.
— Нет! — возразил учитель. — Владеет Фёдор Иванович Краузкопф из Гамбурга.
— Фердинанд Краузкопф, — перевёл Саша. — Понятно.
Он бы, конечно, предпочёл какого-нибудь Солдатенкова или Морозова, но что ж поделаешь, можно попробовать и Фёдора Ивановича в российское подданство сманить. Правда, хрен они сманиваются в российское подданство. Подзаработает Фёдор Иванович деньжат да и свалит на историческую родину к бретцелям, шорле и братвурстам.
— А почему тогда «Российско-Американская Мануфактура»?
— Краузкопф начинал с импорта американских галош в Германию, — объяснил Лабзин. — Потом он внёс некоторые улучшения в конструкцию и запатентовал их в Америке. Улучшения не очень значительные — утолщение задника и шпора, точнее надшпорник — резиновое утолщение на пятке — но они позволяют снимать и надевать галоши без помощи рук.
— И в результате выросли продажи, — заключил Саша.
Немецкий промышленник принимал в своём кабинете на втором этаже того самого единственного кирпичного здания. Он имел длинный и тонкий нос, лысину, обрамлённую аккуратно уложенными волосами, гладко выбритый подбородок и верхнюю губу, и короткие бакенбарды по сторонам подбородка.
Он поклонился и поздоровался по-немецки.
Сашин уровень владения языком уже достиг собачьего: он примерно всё понимал, но сказать не мог. Ну, кроме самого простого.
Лабзин недалеко от него ушёл, но в свите присутствовал Гогель, который помогал с непонятными местами.
— Не желаете ли осмотреть цеха? — спросил хозяин по-немецки.
Саша кивнул и добавил:
— Генау!
И они спустились в цех.
Он был огромен и весь заставлен стеллажами с деревянными обувными колодками. Возле столов суетились работницы (исключительно женщины), замирая при приближении великого князя. Хозяин кивал им и махал рукой, приказывая не останавливать процесс. Пахло резиной и клеем.
— Галоши? — спросил Саша.
Этот предмет обуви он ещё застал в возрасте лет пяти-шести. У него тогда были валенки и на них обязательно надевали галоши. Когда он научился читать, «галоши» превратились в «калоши», но он прекрасно помнил, что в детстве они начинались на букву «г».
Работницы были одеты не по-русски, никаких сарафанов, лаптей и платков с узлом под подбородком. Европейские длинные платья с фартуками.
— Они из Германии? — спросил Саша на немецком.
— Клейщицы галош из Англии, — объяснил хозяин, — мастера из Германии. Но мы обучим ваших рабочих.
Саша кивнул.
Они вышли на улицу, и немец стал показывать стройку.
— Мы купили землю купцов Циммерманов, — рассказывал хозяин, — здесь была шляпная фабрика. От них остался двухэтажный корпус и котельная.
Потом был небольшой фуршет с мастерами и компаньонами Краузкопфа.
Саша всё больше молчал из-за посредственного знания немецкого.
Наконец, он попросил хозяина о разговоре наедине. Точнее в присутствии Гогеля и Лабзина.
— У меня есть пара идей, — пояснил он.
И выложил на стол два листа бумаги.
И посмотрел на Гогеля.
— Вы мне поможете, Григорий Фёдорович?
— Это шина, — сказал Саша по-русски и показал на первый чертёж. — Внутри у неё камера, это практически герметичный резиновый шланг, замкнутый в круг. Его можно надуть. Вот ниппель. А это покрышка. Она ставится поверх камеры. Можно сделать такое для моего велосипеда?
— Пожалуй, — сказал хозяин, рассматривая чертёж. — Мы попробуем.
— Потом можно будет ставить на экипажи, — сказал Саша. — У них будет очень мягкий ход. Сначала на дорогие, потом на более дешёвые. Думаю, что рынок огромен. Забудете про галоши.
— Не забудем, — улыбнулся немец. — У вас есть привилегия?
— Будет, — пообещал Саша. — Заявка в патентном бюро.
И перешёл ко второму эскизу.
Там был просто рисунок руки, обведённой карандашом.
— Это медицинская перчатка, для хирургов. Должна доходить до середины предплечья и плотно прилегать к руке. Надо сделать как можно тоньше, чтобы хирург чувствовал, что он делает. Можно сейчас сделать тонкую резиновую перчатку?
— Лучше сделать слепок с руки, — сказал немец.
— Рука пока моя, — пояснил Саша. — Но перчатки для Пирогова. Я ему напишу.