Наталья Точильникова – Акулята русского бизнеса (страница 6)

— Это из-за тебя! Ты же написала: «Я хочу, чтоб ты сошел с ума».

Я усмехалась.

— Паш, стихотворение посвящено Славику.

— Славику, да

Как-то созвонились, договорились, что я приду.

Я поднялась на второй этаж, врач открыл дверь палаты. И я увидела людей, бессмысленно и как-то замедленно слоняющихся по комнате. Пустые глаза, мягкие, словно оплывшие лица, безвольные, расслабленные жесты. И почти физическое ощущение какой-то тягучей липкой серости. Это было ужасно!

Позже мне пришлось побывать еще в одном доме скорби. И если бы мне предложили выбор: психушка или тюрьма, я бы выбрала тюрьму. Однозначно! Я не понимаю, зачем косить от тюрьмы, играя сумасшествие. В тюрьме люди нормальные!

— Я к Паше Коноплеву, — сказала я врачу.

— Его нет. Он ушел гулять с отцом.

— Извините.

Я не стала их искать. Я даже обрадовалась, что встреча не состоялась. Мне не хотелось видеть Пашку таким.

Сразу после этого я пошла в институт, благо рядом. У меня были какие-то дела на кафедре.

В коридоре мне встретился завкафедрой Крамер-Агеев.

— Прекрасно выглядите, — сказал он. — Вы все время такая веселая, улыбаетесь.

Знал бы он, откуда я иду!

Пашка звонил еще, извинялся, что так вышло. Рассказывал о действии лекарств.

— Голова запрокидывается назад, потолок ползет вперед, и палата словно переворачивается. Но дурацкие мысли здорово из головы вышибает. Не знаю, как эта штука работает, но работает.

Но каждый разговор с ним был для меня пыткой. Словно из тебя тянут энергию, отбирают свет и вливают вместо него тот самый серый липкий яд, что витает в палатах психиатрической больницы. Я брала трубку в хорошем настроении, с улыбкой и желанием помочь, и клала ее на рычаг в глубокой депрессии. Каждый такой разговор он начинал с извинений и заканчивал оскорблениями. Ни за что! Просто, на пустом месте.

Как-то я похвасталась, что похудела.

— Сколько «палок» вы за это получили? — спросил Пашка. — Длинных, горячих и трепещущих?

Я в очередной раз бросила трубку.

Он оскорбил не только меня. Для всех своих друзей он нашел безжалостные слова, бьющие по самым больным точкам. Я написала, что он был никаким психологом. Пожалуй, не совсем так. Бить он умел. Но он умел только бить!

Его оставили все, не одна я.

Потом, на похоронах, его мать будет обвинять нас, что это мы его убили.

Я закончила МИФИ и получила свой красный диплом с пятерками по всем теоретическим физикам, в том числе по столь уважаемой Ландау квантовой механике. «Тот, кто выучил квантовую механику — выучит все», — говаривал великий теоретик. Так что я была обременена манией величия. Я была единственной девушкой в группе, и у меня был единственный красный диплом. До сих пор, когда меня пытаются убедить в мужском интеллектуальном превосходстве, мне смешно. Я сразу живо вспоминаю, как не ходила на лекции и сдавала экзамены по чужим конспектам на отлично, а их хозяева со своими хвалеными мужскими мозгами — на трояки.

А Славик тем временем зарабатывал деньги. Он начал еще раньше, еще при мне, спекулируя бюллетенем Межрегиональной Депутатской группы. Успешно. Купил себе новый джинсовый костюм, чем был очень горд.

А в Моссовете занялся обналичкой.

Он позвонил мне в начале 93-го года, еще до защиты диплома. Сказал, что подъедет на личном «Вольво» прямо к институту. Я обещала подойти, но у меня отменили пару, и мне не хотелось ждать два часа. И я плюнула.

Мы встретились только осенью 1993-го. Я тогда уже училась в аспирантуре. Стипендия была нищенская, денег хронически не хватало, моя мама торговала в Лужниках шмотками и попрекала меня копейкой. Иногда я помогала ей, но все равно искала, где бы подработать.

В нашем институте учился один мой знакомый по политическим делам Андрей Марицкий. То ли он тоже в свое время состоял в ДСе, то ли в какой-то другой демократической организации. В 1993 был в «Яблоке».

— А не хочешь акциями заняться? — спросил он.

— Хочу.

— Есть такая биржа «Гермес», это на Фрунзенской. Приезжай завтра в десять. Я тебя проведу.

— Окей.

Был обычный осенний день, ни то, ни се, ни яркий, ни пасмурный.

Мы встретились у входа на биржу. Рядом был припаркован светло-зеленый Мерседес. Дверь открылась, и из нее вышел Славик.

— Привет, Наташ!

Он был в длинном светлом плаще, очень модный. И в нем появилось что-то новое. Нет, дело не в Мерседесе. Драйв! В нем появился драйв! Обаяние власти. Или денег? Так, может, все-таки в Мерседесе, положа руку-то на сердце?

Охраны тогда у него еще не было, но за рулем Мерседеса сидел шофер. Как потом выяснилось, «Вольво» он тогда уже разбил, выехав на встречную полосу и столкнувшись с «Волгой» члена правительства Москвы.

— Привет, привет, — сказала я.

Стас кивнул Марицкому:

— Спасибо, Андрей!

Достал бумажник и отсчитал десять тысяч неденоминированных рублей.

— Возьми!

И деньги канули в потрепанный кошелек Марицкого.

Потом я узнала, что это была плата за организацию встречи. Мне польстило. Вот, даже организация встречи со мной стоит денег. Во мне всегда был силен комплекс колобка. Опасная вещь, между прочим.

Он повернулся ко мне.

— Пойдем, погуляем.

Почти рядом с биржей, за Дворцом Молодежи, был сквер. Он и сейчас есть.

Туда мы и пошли. Вдвоем. Марицкий остался.

— Я хочу предложить тебе работу, — начал он. — У меня небольшая фирма «Виктория, импорт и экспорт», мы торгуем на бирже. Будешь брокером?

— Пойдет, — сказала я. — А почем?

— Процент со сделки. Он от многого зависит. Понимаешь, я занимаюсь двумя видами дел: честными и не совсем честными. Чем будешь заниматься?

— Честными. От нечестных ты уж меня уволь.

Он улыбнулся.

— Зря! По второй категории денег гораздо больше. Ну, как хочешь!

Я потом все пыталась выяснить, что это за «не совсем честные дела». Много позже, думаю, году в 1994-м он сделал один намек: «переоценка ценностей».

Я долго ломала голову, что такое «переоценка ценностей». И все поняла только летом 95-го, когда было уже слишком поздно.

Грянул октябрь 1993-го. Вечером 3-го числа Гайдар выступил по телевизору и призвал всех сторонников демократии идти к Моссовету, в противовес Верховному Совету. Я пошла одеваться.

— Ну, куда ты пойдешь? — чуть не закричала моя мама. — Они вас используют как пушечное мясо! Там стреляют!

— В 91-м тоже стреляли.

— Сейчас все гораздо серьезнее. И поздно уже. Куда ты поедешь, на ночь глядя? Одиннадцатый час!

Она загородила дверь.

— Пожалей мать! Что ж ты мне нервы-то все время треплешь! Хуже парня! Хочешь, чтоб у меня был инфаркт?

Я дала себя уговорить. Ладно, подумала, эта заварушка не на один день. Завтра утром все равно уеду!