Наталья Точильникова – Акулята русского бизнеса (страница 5)

— Или мы идем завтра в загс, или я вскрою себе вены. Звони!

И положил трубку.

Не верите? Вы думаете, что подобные ультиматумы ставят только женщины? А вот нет. В последнее время я все больше склоняюсь к мысли, что мужчины эмоциональнее женщин, вопреки общему мнению. Не один Славик такой был.

В сей кровавый исход я не поверила, а потому не позвонила. Я вообще не привыкла звонить мужчинам. Пусть сами звонят.

Вначале я воспринимала это как соревнование на упрямство. Ты хочешь меня переупрямить? Ну, ну!

А когда прошел месяц — только хмыкала. Ну, что ж поделаешь! Видно, нашел другую.

Соревнование растянулось на три года.

В начале лета 1991-го Пашка попытался взять реванш и пригласил меня к себе на дачу, в поселок Министерства Иностранных дел, знакомить с родственниками.

Дача бывшего генконсула представляла собой одноэтажный деревянный дом, отличавшийся от обычного деревенского только большими размерами, лучшей мебелью, отсутствием русской печки и величиной участка. Наследники пашкиного деда к тому же владели дачей не одни, а пополам с дедовым братом и его наследниками, в частности, режиссером Кареном Шахназаровым.

Пашка представил меня родственникам:

— Вот это Наташа, профессорская внучка.

Я смолчала, хотя фраза была не совсем адекватна. Нет, профессор такой был. Герш Моисеевич, профессор экономики Плехановского института, мой дед поотцу. Но я не видела его ни разу в жизни и унаследовала от него только гены (что, правда, тоже немало).

Мне всегда хотелось, чтобы меня ценили за то, чем я являюсь сама по себе, не в качестве чьей-то внучки, дочери или жены, и я почувствовала себя оскорбленной. Меня бы больше порадовало, если бы Пашка представил меня просто как свою бывшую одноклассницу и студентку МИФИ.

Но понять Пашку можно. Трудно ему было притянуть меня за уши к своему социальному слою, а хотелось очень.

Сейчас я воспринимаю это иначе. Ныне вряд ли кто-нибудь из детей элиты, в элитном поселке, представит свою девушку как «профессорскую внучку». Ну, кто такой профессор? Бедный представитель нищей интеллигенции. Причем тут элита? Я понимаю там хозяин бензоколонки, или там бывший рэкетир

Пожалуй, в ненависти к советским порядкам со мной может соперничать разве что Новодворская, а вот нахожу в них положительные черты.

В нашем с Пашкой романе был еще один оригинальный момент. Мы хвастались друг другу книгами наших дедов. Его дед написал некие воспоминания о Гражданской войне, как он был сыном полка, а мой — монографию под названием «Социалистические финансы (вопросы теории)», целиком посвященную животрепещущей научной проблеме: чем на самом деле занимается советское социалистическое государство, распределением или перераспределением. Пашка нашел ее в библиотеке МГУ.

Мы хвастались книгами наших дедов. Не своими.

Но все же книгами, а не деньгами.

Пообедав у Пашкиных родственников, мы пошли гулять по поселку. Светило солнце, ветер шуршал кронами деревьев, цвели одуванчики.

Напротив Пашкиной дачи стояла скромненькая дачка Белохвостиковой, то ли в три, то ли в четыре окошечка. И все домики были такие, ничуть не роскошнее.

И вот представьте себе, на склоне холма стоит здоровенный пятиэтажный особняк из светлого кирпича.

— А это дача Капицы, — с уважением объясняет Пашка.

И нет ни капли зависти, ни малейшего ощущения несправедливости. Потому что Нобелевский лауреат Петр Капица достоин пятиэтажной дачи.

И, между прочим, приличный человек был. Рукописи Солженицына прятал в этом самом доме.

А когда Сахарова собирались исключить из Академии Наук, он, говорят, заметил в кулуарах:

— Такое было только при Гитлере, когда из Академии Наук исключили Эйнштейна. Продолжим традицию?

И Сахарова не исключили.

Мы перешли медленную реку, гуляли в лесу, потом на лугу у подножия холма. Солнце клонилось к закату и освещало верхушки сосен. В траве радужно сияла роса.

Пашка нашел тропинку, поднял меня на руки и понес вверх, на гору. Героический поступок, конечно, учитывая, что во мне всегда было минимум пять кило лишнего веса.

Но мне казалось, что он делает это, чтобы продемонстрировать свою силу, а вовсе не из любви ко мне.

Много позже я узнала, что это место называется «Николина гора», что рядом проходит Рублевское шоссе, и что этот холм — чуть ли не самое крутое место на Рублевке.

Так это Пашка, оказывается, меня на Николину гору на руках вносил! А я не ценила.

Глава 3

Уже в июле он завел себе новую пассию. На этот раз студентку физфака МГУ, тоже пишущую стихи. Под псевдонимом «Сэнта».

А потом грянул август 1991-го.

Вечером 19-го, возвращаясь от Белого Дома, я встала у метро Каширская и начала раздавать листовки.

— Девушка, а вы не боитесь? — спрашивали меня.

— Конечно, боюсь, — улыбалась я.

И продолжила раздавать листовки.

А 21-го, когда был праздник и всеобщий экстаз, мы трепались возле Белого Дома с одной ДСовкой, неоднократно сидевшей на сутках с Новодворской за участие в несанкционированных митингах.

— А я фиалки развожу, — сказала она. — Теперь можно разводить фиалки.

Я тоже считала тогда, что наша миссия выполнена. Теперь должны прийти специалисты: экономисты, социологи, юристы, которые и поднимут Россию. Мы — только пробивная сила. Эпоха фанатиков, сделавших революцию, ушла в прошлое.

И они явились, эти другие, сменившие нас

Но, может быть, мы рано удалились разводить фиалки?

Экономику, социологию, юриспруденцию можно выучить. Когда я писала роман «Люди огня», я проштудировала около ста монографий, никакого отношения к физике не имеющих. Но патриотизму и альтруизму не научишь. Это либо есть, либо нет.

Я даже не могу пожаловаться, что нас выперли из политики, мы сами ушли.

Я ходила тогда со значком с первого съезда «Демократической России», он был приколот поверх черной ленточки — символа скорби о троих погибших. Значок был серебристый круглый с изображением трехцветного паруса. Сейчас бы меня, наверное, побили за такой значок, а тогда подходили и благодарили.

И я до сих пор горжусь тем, что приложила руку к тому, что случилось тогда в России. Как бы тяжело, как бы трудно и страшно потом ни было, я ни разу об этом не пожалела.

Вечером 21-го я поехала на Лубянку и вместе со всеми подергала за веревку, обвязанную вокруг шеи Железного Феликса. А потом пригнали кран и начали его снимать, а я развернула бело-сине-красное знамя. Какой-то парень подскочил ко мне, посмотрел на флаг горящими глазами:

— Можно, мы повесим его туда? — и указал на здание Лубянки.

— Хорошо. Берите!

Он выхватил знамя и бросился к зданию. Кто-то помог ему залезть к держателю для флагштоков, и мой флаг, который я сшила сама из трех кусков ткани и который три года провисел над моей кроватью, был водружен на стену здания КГБ.

Я не стала его снимать. Пусть висит, как на Рейхстаге!

К сожалению, не помогло. Не просветило, не облагородило. И я думаю теперь, уж не стоило ли последовать примеру французов и разобрать этот дом по кирпичикам, а не менять вывески и флаги.

Весной 1992-го года Пашка получил четверку за диплом, в результате чего ему не дали красного, несмотря на всего три четверки за все время обучения. Он был в отчаянье.

Лето еще продержался. Съездил на Урал, на ролевую игру по Толкиену, но уже там с ним начали твориться странные вещи. Как-то его нашли в лесу без сознания. Все обошлось, он пришел в себя. Но никто не понял, в чем дело.

Осенью ему окончательно отказала Сэнта. Он позвонил мне почему-то из автомата и долго рассказывал, как он ее любит, и как несчастен. А потом вдруг предложил:

— А давай жить вместе?

— Извини, — сказала я. — Но роль наложницы меня не устраивает.

И тогда я услышала звон стекла. Пашка разбил окна в телефонной будке.

Потом он вернулся к себе домой и разбил окна в собственной квартире. Родители вызвали психиатрическую помощь.

Шизофрения

Я навещала его в пятнадцатой больнице.

Он звонил, обвинял меня во всех своих несчастьях: