Наталья Точильникова – Акулята русского бизнеса (страница 1)
Наталья Точильникова
Акулята русского бизнеса
Глава 1
Я пишу эту книгу только потому, что у меня кончился срок давности. Я перелопатила весь УК, я просмотрела все статьи, которые могут иметь ко мне хоть малейшее отношение, я приплюсовала все, что можно приплюсовать. Кончился! Как ни крути!
Итак, вернемся на десять лет назад, ибо десять лет — срок давности по тяжким преступлениям.
Весна 1995 года.
Мы стоим в пробке перед выездом на Тверскую. По радио звучит песня «Наутилуса»:
Видишь, там, на горе возвышается крест.
Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем,
А когда надоест, возвращайся назад,
Гулять по воде, гулять по воде,
Гулять по воде со мной.
Ее сменяют новости:
— Сегодня возле подъезда своего дома был убит известный тележурналист Влад Листьев.
— Слав, Листьева убили! — говорю я.
— К тому шло, — замечает Славик.
В машине тесно. По одну сторону от меня Славик, по другую — охранник по имени Макс. Здоровый парень, в два раза шире хозяина. Стас вообще не отличается габаритами. На коленях лежат тонкие руки с длинными пальцами, они кажутся мне красивыми. На нем модный малиновый пиджак с золочеными пуговицами. На пуговицах надпись «Nino Richi».
На переднем сиденье еще один охранник и за рулем — шофер.
К нашему «Мерсу» подбегает маленькая грязная девочка и пытается продать журналы. Славик морщится и отворачивается, шофер закрывает окно. Мне ее жаль, я вдруг понимаю, что тот факт, что она по ту сторону лобового стекла, а мы по эту — не более чем случайность.
Мы познакомились несколько лет назад на каком-то митинге на Пушкинской площади. Над нами развивалось тогда еще запрещенное бело-сине-красное знамя, а, напротив, в пяти шагах, говорила длинную речь Валерия Новодворская.
Он увязался за мной, и мы гуляли по центру Москвы, помню, что дошли до Красной площади. Но я так и не дала ему телефона, что-то меня остановило.
Через пару дней он позвонил мне сам, сказал, что нашел мой телефон в списках партии «Демократический Союз». Уж, не знаю, как он до них добрался, но сам факт мне польстил. Значит, искал.
Ага! Я тогда состояла в этой не зарегистрированной и ассоциирующейся исключительно с именем Новодворской политической партии. Мне было двадцать лет.
А вступила я годом раньше, осенью 1989-го. Состоять одновременно в «ДС» и Комсомоле было запрещено уставом «Демократического Союза», поэтому я подала заявление с просьбой исключить меня из рядов ВЛКСМ, так как не разделяю взглядов, изложенных в программе этой организации.
Исключали комитетом комсомола. И очень просили остаться, не уходить. Говорили, что реформируются.
— Ну, как же? — спрашивала я. — Вот ваша программа, а вот мои убеждения. Как же я могу у вас остаться? Программа изменится — тогда и поговорим.
— Вы очень честный человек, — сказали мне.
И просьбу удовлетворили.
Я же не знала, что в комсомоле можно деньги зарабатывать.
К моему удивлению, из института меня не выгнали. Видимо, выгонять круглую отличницу, ни разу не замеченную ни в пьянках, ни в дебошах, было как-то уж совсем неудобно. На следующей сессии мне умудрились влепить трояк по общей физике, но он так и остался единственной тройкой в зачетке, и был закрыт несколькими пятерками, так что не отразился на цвете диплома.
Когда я еще училась на первом курсе МИФИ, преподавательница Истории КПСС была от меня в восторге. Я не за страх, а за совесть подробнейшим образом конспектировала ленинские работы, делала по ним доклады и вообще досконально знала предмет. А потом, год спустя, было собрание трудового коллектива института с открытым микрофоном. Обсуждали какие-то политические вопросы (где их тогда не обсуждали!). И вот, выхожу я к микрофону и слышу шепоток за спиной. Там, метрах в трех позади сидит та преподавательница, полная самых радужных надежд по поводу моего грядущего выступления.
— Наталья Волховская, — представляюсь я. — Член партии «Демократический Союз».
— Вот так! — раздается за спиной.
И тяжкий вздох.
Она же не предполагала, что я изучаю идеологию врага. Надо же мне было ее знать, чтобы бороться. Она даже не заметила тенденциозности в моих конспектах!
Той же осенью 1989-го из телефона-автомата (конспирация!) я позвонила моему школьному другу Пашке. Пашка был интересен тем, что закончил школу в пятнадцать лет, а в восемнадцать уже учился курсе на третьем ВМК МГУ. И у него был персональный компьютер — большая редкость в те времена.
— Паш, давай встретимся, — сказала я.
Он пригласил меня к себе в элитный сталинский дом на Ленинском проспекте.
В романе Солженицына «В круге первом» есть такой эпизод. Семье прокурора Макарыгина дают новую квартиру. Макарыгин — отец жены того самого дипломата Володина, который звонил в американское посольство, чтобы предотвратить передачу СССР технологии создания атомной бомбы. И вот прокурор с дочерьми едет смотреть дом. Проезжают мимо решетки Нескучного сада, почти до моста через окружную железную дорогу. Здесь, у Калужской заставы, строится новое здание. Полукруглое, в восемь этажей. Стройка огорожена сплошным деревянным забором, поверх забора — колючая проволока в несколько рядов, над ним видны охранные вышки. Строят зэки, те самые репрессированные, в драных телогрейках и с интеллигентными лицами. Заказчик — Госбезопасность.
Так вот, это тот самый дом. Пашкин дед был когда-то генеральным консулом СССР в Канаде.
Кто бы знал, что здесь будет происходить сорок лет спустя, осенью 1989-го!
Пашкина квартира поражает причудливой смесью роскоши и нищеты. Роскошная библиотека и дорогие вещи, доставшиеся от деда, и современное запустение.
Я спрашиваю, не согласится ли он размножать листовки на своем компьютере.
— Слушай, а давай газету издавать? — говорит он.
— А давай!
Сказано — сделано. Газету назвали «Дискредитация» в память об отмененном указе о запрете дискредитации Президента. В смысле, именно этим мы и собираемся заниматься.
С тех пор Пашка называл меня «батенька» в подражание вождю мировой революции, как товарища по борьбе.
Первые три номера «Дискредитации» выходили на компьютере тиражом 200-300 экземпляров и разлетались на ура. Там были опубликованы мои шутки, миниатюры и первые стихи. А также несколько заметок Пашки и его соседа по даче на Николиной горе.
На ноябрьские праздники мы поехали в Питер и распространяли газету на демонстрации. Народ шизел. Брал человек экземпляр, просматривал и тут же возвращался за следующим:
— Дайте еще!
Газетка наша отличалась умопомрачительной наглостью. Например, в разделе «Реклама» мы предлагали приобрести советские флаги, уже пропитанные легковоспламеняющейся смесью.
Было весело. Идущие в наших рядах анархисты горланили песни: от «Варшавянки» до «С нашим атаманом». И еще одну, которую я больше не слышала ни до, ни после:
Все потеряно! Поздно каяться!
Апокалипсис! Апокалипсис!
Речь шла о Великой Октябрьской Социалистической Революции.
До сих пор люблю анархистов, хотя ни в коей мере не разделяю их сумасшедших взглядов. Одного даже знала лично. Это был лидер анархо-синдикалистов Андрей Константинович Исаев. Я устраивала ему встречу со студентами МИФИ в клубе общежития. Теперь Андрей Константинович депутат Госдумы от «Единой России» и глава одного из комитетов. Анархистом он мне нравился больше.
После митинга, прямо на Дворцовой площади, мы с Пашкой развернули триколор и так сфотографировались. Этот флаг я сшила сама из трех кусков ткани, и он висел у меня над кроватью, вплоть до августа 1991-го. На митинги и демонстрации я брала его с собой.
Восемнадцатого января 1990-го года был митинг, посвящённый 72-й годовщине разгона Учредительного собрания. Все выходы из метро Пушкинская и Горьковская (ныне Тверская) перекрыли. Так что к памятнику Пушкину пришлось просачиваться от Чеховской.
На условленном месте уже было полно милиции и спецназа.
Я спокойно раздала листовки, на что ни те, ни другие не обратили никакого внимания.
Ко мне подошел мой деесовский знакомый Стас Фоменко (не путать со Славиком, это другой Стас).
Фоменко высок и усат. Симпатичный парень, но гораздо старше меня. Лет двадцать пять, а то и двадцать восемь, пять из которых он провел в тюрьме. Не «за политику». По молодости лет, за драку.
Я далека от того, чтобы его осуждать. Скорее сочувствую.
— Наташ, это ты «Дискредитацию» издаешь? — спросил он.
— Да.
— Классная газета! А не хотите на ротапринт перейти?