Наталья Сорокоумова – Свет внутри меня (страница 6)

– Так-то бывает… – пробормотал толстяк в испачканном костюме, вытирая мокрое лицо мятым носовым платком. – Когда-то и так вот…

– Здрасте, Пётр Васильич, – сказал Алексей ему. – На экзамен опаздываем, да?

Это был преподаватель философии, занятный добрый дядька, преданно любящий и студентов, и институт.

– А, Калин, – сказал преподаватель и посмотрел на Алексея странным, обреченным взглядом. – То-то смотрю, лицо знакомое… Шустро вы… Людей вот… Какие, теперь, к черту экзамены, друг мой? Мир вот… никакой…

Он вдруг повалился на спину, захрипел. Алексей попытался подхватить его, но вес Петра Васильевича был слишком велик, и он не смог удержать преподавателя… Он ударился затылком об асфальт и затих. Любка взвизгнула, вскочила, попыталась делать искусственное дыхание, подоспевшие к месту аварии врачи оттолкнули ее, один пощупал пульс, отрывисто бросил «сердце… ччерт…», и преподавателя быстро погрузили в машину.

Любка ревела.

– Родственники? – строго спросил усатый врач.

Любка прижалась к плечу Алексея и задрожала.

– Нет, мы его студенты, – сказала она, хлюпая носом. – Он в этом институте работает, Пётр Васильевич его зовут, Птицын.

– Понятно, – ответил врач. – Сообщим.

И уехал с каретой скорой помощи.

– Вот тебе и ХААРП, – потрясенно произнес Кир, глядя вслед уезжающей машине. – Чуть было все не сгорели.

– Пойдёмте, ребята, – всхлипнула Любка. – Умоемся…

– У тебя платье в крови, – сказал Алексей. – Ранена?

– Нет, коленку только ободрала – ты прямо на меня упал, – она наклонилась и подула на красное колено. – А ещё локтем в лоб заехал – синяк будет, наверное…

– Прости, – сказал Алексей. – Нечаянно.

– Это ладно, ты тоже вон губу прокусил, – ответила Любка и чуть улыбнулась. – Пойдёмте, а?

Наверное, было бессмысленно идти. Но они пошли, молча поддерживая друг друга и стараясь не потеряться в толпе.

Университет тоже вязко и противно гудел паникой, истерикой, непониманием происходящего, но преодолевая странные ощущения страха в душе, студенты шли на занятия, и аудитории были заполнены, и профессора читали лекции, шли зачёты…

Экзамен ещё не начался – ждали профессора Птицына.

Любка быстро нашла отца и сообщила о сердечном приступе Петра Васильевича.

Комлев долго молчал, услышав новость, жевал толстые губы. Студенты топтались рядом, не зная ещё – радоваться или печалиться отсрочке экзамена.

– Ждите, – сказал, наконец, Комлев, – я к ректору схожу.

И они остались ждать.

Прошла, казалось, целая вечность, становилось жарко и душно в коридорах, и вскользь прокатился слух, что ректор дал команду не проводить экзамены сегодня. Кто-то вяло предложил «сбежать», кто-то – «покурить», но всё-таки топтались возле дверей аудитории и ждали, ждали…

Алексей залез с ногами на подоконник и стал смотреть вниз в окно, Кирилл рядом оперся локтями, согнувшись и выставив тощий зад в обвисших джинсах. Они молча глядели, как на мраморных ступеньках появилась изящная красавица Анжелика в белоснежной шифоновой тунике, подпоясанной золотистым пояском. Она остановилась, откинула с плеч пышную, свободно заплетенную чёрную косу и вдруг резко, почти воровато оглянулась на окна… Алексей едва сдержался, чтобы не отпрянуть, спасаясь от её острого взгляда.

И уже рядом с ней оказался черноволосый элегантный Эдик, всегда улыбающийся и такой вежливый, и Анжелика тотчас же ухватила его за локоть, повернула к себе, и он с готовностью поцеловал её, обхватив за талию узкими лапками… Алексей опустил взгляд, но Кирилл уже комментировал со злостью:

– Никакого стыда у людей… Но, стерва, какая же красивая…

И Алексей заставил себя смотреть, как целуется эта великолепная пара, и как с завистью оглядываются на них проходящие студенты, и даже преподаватели не делали им замечание… Злобно шикнула Любка – она тоже подошла и сразу же налилась краской, завидев такое бесстыдство, культурно выругалась и даже коротко плюнула. А Анжелика, обняв Эдика, смотрела поверх его чёрных блестящих вихров на Алексея и внезапно, без всякого повода, засмеялась, запрокинув личико, и заржал Эдик, и всё стало ещё противнее и омерзительнее, когда она по-свойски похлопала друга ниже поясницы и отпустила на волю…

– Дрянь, – констатировала Любка. – Ш…..ва…

Глава 4

К обеду все более-менее успокоились. Истерия и испуг потихоньку сошли на нет, солнце спокойно и тепло сияло с неба в своём привычном виде. Заработали кое-где светофоры, разъехались автомобили, долго и противно трещавшие на холостых ходах.

Студентам объявили, что профессор Птицын вне опасности, но несколько дней пробудет в больнице, и что на экзамене его заменит профессор Павел Андреевич Комлев (что было отличной новостью – сдавать зачёты и экзамены Комлеву было легко, студентов он любил, бессовестным образом баловал и всем давал шанс получить отличные оценки).

И вообще, начавшийся нервно день продолжался в странной атмосфере всеобщего сплочения. Преподаватели были исключительно снисходительны, студенты неожиданно успешны и подготовлены, не было поставлено ни одного «незачёта», и ректор несколько раз продефилировал по коридорам под ручку с проректором, чего никогда раньше не случалось. Ректор был улыбчив, даже отвлекался от беседы с проректором, отвечал на все «здрасьте», что тоже казалось немыслимым, но вид у него при этом был несколько потерянный, глаза блуждали по лицам студентов, словно бы в поиске знакомых, но знакомых не было, и он вновь вплотную поворачивался к проректору, и шептал ему что-то. Проректор же, изумлённо вскинув и без того высоко расположенные седые брови, деревянно вышагивал рядом, неимоверно и несуразно вскидывая тощие и длинные, как у журавля, ноги. Эта парочка прогуливалась таким образом почти до вечера – ректор шептал, проректор молча изумлялся, стуча башмаками, и оба они улыбались, кивали, вращали глазами и повергали студентов в нервное веселье.

Даже элегантный и обычно не снисходивший до простых смертных, хотя и вежливый до тошноты, сын ректора Эдик почти до обморока поразил толстенькую, рыхлую Любашу, улыбнувшись ей, просто поднимаясь рядом по лестнице. Любка, обмирая, сказала ему «Здравствуй, Эдик», а он вдруг повернулся к ней, ответил «Здравствуй, Любаша», и даже слегка пожал ее локоть… Любка, с трудом переставляя занемевшие вдруг ноги, взобралась кое-как на третий этаж и забилась в угол, застыв там с маской полнейшего идиотского блаженства на лице… В тот миг она сразу же простила Эдику и публичные пошлые поцелуи с ненавистной ей куколкой Анжеликой, и свои бесконечные ожидания его внимания, и даже то, что однажды возле кофе-автомата он бесцеремонно отодвинул ее в сторону, сказав строго и громко «женщина, прошу прощения!» и без очереди взял кофе. Эту «женщину» Любка вспоминала долго, злилась, дулась, обижалась, даже клялась Эдика разлюбить, но стоило ему вот так случайно улыбнуться и аккуратно пожать ее пухлый локоть с ямочками – и все было забыто. Он, оказывается, даже знал, как её зовут! А значит, значит… И Любка впала в счастливый ступор в пыльном углу, прямо за деревянной кадкой с огромной искусственной пальмой, поглаживая свой локоть и вновь ощущая на своей коже прикосновения дорогого Эдика…

В пароксизме всеобщей нежности и Кирилл признался в любви Любке – она спокойно и сонно взглянула на него, прибывая в своём сверкающем тёплом мире, изолированном от чужаков, затуманенные глаза смотрели мимо, в счастливую пустоту, так что Кирилл обнаглел, поцеловал Любку, но, не встретив сопротивления, растерялся, запаниковал и сбежал.

Алексей сидел на подоконнике, ожидая начала экзаменов, подтянув колени руками и положив на них подбородок. Он смотрел на улицу, а на улице прохаживалась Анжелика в своей роскошной тунике, зеркально отсвечивающей на солнце, и делала вид, что читает конспект, но глаза её то и дело скользили по окнам, и тогда Алексей отворачивался и ждал, пока она пропадет из виду. Она пропадала, но появлялась вновь, и рядом оказывался то Эдик, то случайный однокурсник, то вдруг нарисовался Кирилл и бесстрашно подошел к Анжелике, истерично улыбаясь и что-то говоря. И она даже кивнула ему, тоже снизошла, так сказать.

Почему – Анжелика? – думал Алексей, разглядывая их обоих, так странно смотревшихся рядом. – У неё есть обычное имя – Ганна, и имя очень даже вполне себе, что-то старинное, звучащее богато и благородно, одновременно мягко и ладно… Но она всех приучила называть себя Анжеликой – даже преподавателей… Почему красивые, кукольно-прекрасные, но развратные девушки часто пытаются избавиться от простых имен, выдумывая себе какие-то безликие и такие же кукольные прозвища? Именно прозвища. Как продажные женщины – скрываются под маской ненастоящих имен. В деревне, по соседству с Алексеем, когда-то жила девочка, милое и доброе существо, голубоглазое и светловолосое – Александра. Санечка, Шурочка, Сашенька… В 16 лет Сашенька уехала учиться в город и вернулась через два года Сандрой – размалёванной грубиянкой, донельзя истеричной и капризной. Родители тщетно пытались вернуть дочь в привычное русло скромности и порядочности, но Сандра уже вкусила порочных плодов и они пришлись ей по вкусу. Она пропадала неделями, её привозили домой какие-то незнакомые мужчины на дорогих иномарках – пьяную, пропахшую табачным дымом, с размазанной косметикой, иногда даже с синяками… Сандра отлеживалась, в приступах ложного раскаянья и рыданий швырялась вытащенными из-за пазухи пачками денег, но проходил день – и она опять исчезала. Потом её нашли в петле, за сараем – она повесилась, узнав что беременна… На надгробной плите без креста высекли только имя – Сандра. Ни фамилии, ни дат… И ничего не осталось после неё – только глупое, пустое прозвище развратной женщины, предавшей и себя, и родителей. После похорон они ни разу не пришли на могилу, вынесенную за пределы кладбища – слишком позорно было для них поминать свое глупое, павшее так низко дитя… Сандра. Как будто глухой звон надтреснувшего бокала. Но у Алексея осталось письмо от Сашеньки – она написала ему несколько строчек, подсунула под дверь в день самоубийства, словно понимала, что никто из близких не простит её. А Алёшка – простит. И он простил, прочитав: Леший, какая же я дрянь… Но ты молись за меня, молись не за гнусную стерву Сандру, а за Александру, Сашеньку… Будь хорошим, Леший…