Наталья Сорокоумова – Свет внутри меня (страница 5)

Идти до института – несколько кварталов… Однако путь затянулся. На их глазах столкнулись несколько машин – просто слепо ткнулись друг в друга на малом ходу, как потерявшие управление. Испуганные водители выскочили, засуетились; кто-то уже звонил кому-то по мобильному телефону, и спешили к месту аварии полицейские машины, и стоял какой-то нездоровый гул над городом, гомон, болтовня тысяч людей, говорящих одновременно ни о чем, и даже сигналы автомобилей и грохот двигателей не заглушали его, а наоборот – вливались, делая его ещё более истеричным и невозможным.

Они увидели ещё с десяток аварий – и везде: беспомощно размахивающие руками владельцы, торопливо объясняющие друг другу (сорри, брат! Она вдруг заглохла, даже тормоза отказали!), качающие головой прохожие (понакупили прав, гады!) и задумчиво-строгие полицейские, отрешённые от всего, кроме смятых машин и возбуждённых водителей.

Но, самое главное – на улицах было невообразимо много людей. Много даже для часа пик. Это было плотное человеческое море, вязкая топь, идти через которую было трудно, неудобно, потно, но все шли, толкались, и не было конца-краю толпе. И все вокруг были нахмурены и сердиты, напряжены и накалены до предела и холодным солнцем, вставшим не с той стороны, и авариями, и не работающими светофорами…

– Я тебе точно говорю – направленный электромагнитный импульс, – сказал опять Кирилл.

Втроем они продирались сквозь прохожих, как сквозь остывающую лаву.

Где-то далеко-далеко раздался гудок – будто бы паровозный, томительный, протяжный, грозный и одновременно жалкий, словно молящий о помощи… От этого звука у Алексея на секунду словно бы помутилось сознание, он с силой втянул в себя воздух, закашлялся и повернул голову к Любке…

…И сразу увидел летящий прямо на них пассажирский автобус, потерявший управление… Его пронзительный сигнал разрезал реальность, словно молнией, ударил по барабанным перепонкам, застыл, растянулся огненной полосой в густом воздухе – и началось непонятное…

Нет – грохнуло в голове у Алексея. Неужели – опять?..

Сквозь пыльное переднее стекло, начавшее медленно покрываться тонкой сеткой трещин, он разглядел широко открытые глаза шофера, его распахнутый в крике рот и перекошенное лицо, а автобус летел уже не управляемый, сохраняя скорость, но, по сути, мёртвый и потому особо опасный… И его никто не видел – никто, кроме обернувшегося Алексея…

И вдруг возникло это чувство… Как тогда, с КАМАЗом.

Проклятое, невыносимое томяще-болезненное чувство, от которого поле зрения сузилось до крайних пределов, тело налилось тяжелым свинцом и остро заболело в лёгких, проткнутых останавливающимся временем. Дышать стало невозможно, в этом пространстве вне времени воздуха не существовало; сопротивляться тоже было невозможно – кто-то сторонний, более сильный, властный и знающий, усилием своей мощной мысли сковал сознание Алексея, оставляя ему только одно решение – сделать так-то и так-то для предотвращения беды… Он не смог бы и двинуться по своему желанию, потому что, собственно, и желаний не осталось, как не осталось вообще ничего от Алексея – в холодной чужой голове четко вырисовывался только ход действий, не выполнить которые было нельзя. И при этом было ужасно, почти до слёз жалко почему-то себя – брошенного, отупленного чужой волей, одинокого и беспомощного, вялого, больного.

Это чувство приходило к нему лишь несколько раз – в случае с КАМАЗом, потом однажды очень давно, когда проваливалась под лед соседская девочка, и совсем недавно, когда на его глазах в институте уборщица падала со стремянки, пытаясь дотянуться до уголка пыльного окна, – мир словно замер, или замедлился до почти полной остановки… А потом пришло видение вероятного будущего, совсем недалёкое, не более чем на десять-пятнадцать секунд вперёд… В пять лет он остановил время и спас падающую со стола вазочку с вареньем. В восьмилетнем возрасте Лёшка сквозь мутный воздух остановившего времени увидел, как проваливается сквозь треснувший лёд перепуганная девочка, в панике обламывая закоченевшими руками тонкую корку проломленного льда, и за несколько секунд под воздействием узкого поля зрения и чужого приказа в голове успел в последний момент добежать и ухватить её за воротник тяжеленой, быстро намокающей шубки… Они выбрались, но перепугались страшно, и, уже отбежав на безопасное от разрастающейся трещины расстояние, с ужасом наблюдали, как лед медленно ломается и встает дыбом на реке… И только после этого внутренняя острая боль и свинец из мышц отступили, вернулось зрение и дыхание, и время потекло в обычном режиме, а силы были исчерпаны до нуля, так что Лёшка сел прямо в снег, хватая воздух ртом, а рядом тряслась девчонка, сама синяя и промокшая, но всё же оставшаяся с ним и отчаянно растирающая Лёшкино лицо деревянными от холода руками, чтобы привести его в чувство. Удивительно, но они даже не простудились после купания в ледяной воде. Тётушка Валентина Матвеевна тогда ничего не узнала – Лёшка взял слово с девчонки, что она никому не расскажет. И не наказания боялся Алексей, а вероятного тётушкиного ужаса, обморока, сердечного приступа… Живые же, и всё хорошо, кончено.

А недавно в институте, когда уборщица, стоя на самой верхушке высоченной стремянки, вдруг покачнулась и накренилась – Алексей снова выключился из реальности, пронзенный болью и сдавленный вакуумом, увидел грядущее: как стремянка медленно ударяется об оконное стекло, разбивает его и пожилая уборщица падает вниз, с высоты пятого этажа, прямиком на группу студентов, расположившихся на лавочке под крышей… В тот момент строгая мысль в пустой голове Алексей приказала ему просто ухватиться за стремянку, удержать легчайшим усилием – и… ничего не произошло, не считая схватившейся за сердце уборщицы, балансирующей под самым потолком на крохотной площадке с тряпкой в руках…

Ему не нравилось это чувство – распространение чужой воли в сознании. Он не мог его контролировать – он мог только наблюдать.

И сейчас вот так же – невероятная тишина завладела реальностью, внутренности скрутила острая боль, погас вокруг свет, кроме узкой полоски с автобусом в центре, замерли люди и машины, замер опасно накренившийся автобус перед толпой… Прокрутилась в голове короткая лента скорых событий – автобус цепляет толпу людей грязным боком в наклоне, и траектория его направления изменяется, колеса наскакивают на бордюрные плиты, и огромная машина уже летит в воздухе, переворачиваясь и подминая под себя людей, как пластилиновые фигурки, размазывая жизнь по асфальту тротуара…

Алексей, как и прежде, ощутил сначала гадкий свинец в руках, а потом внутри себя с удивлением обнаружил стальную пружину, сжатую до предела и готовую вот-вот распрямиться, по первому требованию. Против воли он мысленно зарычал, вызывая тем самым во всем теле тяжелую вибрацию – и пружина распрямилась.

Алексей расставил руки, обхватывая всех, до кого смог дотянуться, и увеличивающейся в геометрической прогрессии массой своего тела налег на неподвижно замерших в нелепых кукольных позах людей, сдвигая их, наступая… Люди в тисках остановившегося времени были неуступчивы, монолитны, упорно сопротивлялись, уподобившись планетным системам – ведь никто из них всё ещё не видел нависшую над их жизнями громаду неуправляемого автобуса. Алексей напирал, толкал мягкую, плохо поддающуюся массу, и масса цеплялась друг за друга в плотном потоке, тянула за собой всех связанных с нею тесным физическим контактом.

Взвизгнули шины по бордюру, и время взяло с места четвёртую скорость, вернув звуки и движение. Закричали-заверещали люди, но уже масса была отодвинута на несколько спасительных сантиметров, и толпа эта повалилась, топча и давя друг друга, а сверху барахтался обессиленный Алексей, запутавшийся в чужих руках и ногах… Автобус просвистел мимо, зацепил фонарный столб, сбил рекламный щит, и врезался в мачту светофора.

Ещё барахтающийся и задыхающийся Алексей краем глаза увидел, как из автобуса посыпались стёкла, и уцелевший шофер с безумными глазами и лбом, залитым кровью, открыл двери, пассажиры вывалились из него, помогая друг другу… Кто-то из прохожих рванулся на помощь, и они оттаскивали пассажиров подальше от автобуса, и двое здоровенных мужиков, дотянувшись до покорёженных окон, кричали что-то в салон, а потом один из них, напрягаясь, принял изнутри машины девочку лет пяти, и она бессильно повисла на руках у здоровяка.

Тогда, отдышавшись и вытирая с прокушенных от напряжения губ кровь, Алексей яростно оттолкнул от себя чьё-то мягкое тело, прогибающееся под ним и мешающее нащупать опору, сумел встать и тут же тоже на слабых ногах побежал к автобусу…

Он помог вытащить полного, невероятно тяжелого пожилого мужчину в сером испачканном костюме, помог отойти ему на безопасное расстояние, усадил, и снова побежал к автобусу.

Рядом с собой он увидел Любку, исцарапанную и взлохмаченную, и Кирилла, перепачканного уже чьей-то кровью – они тоже помогали, отводили, усаживали, выносили, успокаивали…

А потом автобус загорелся. Но внутри уже никого не было.

Алексей тяжело сел на тротуар, не чувствуя тела, рядом плюхнулась Любка. Кирилл огромными глазами смотрел на пылающий автобус, одновременно пытаясь вызвать пожарных и скорую помощь по своему умершему мобильнику, но уже где-то рядом гудели сирены, и неслись к пожарищу красные машины…