Наталья Сорокоумова – Свет внутри меня (страница 7)

А ведь они почти и не дружили даже, так – соседи…

На могилах самоубийц, говорят, не растут деревья, сколько не сажай. Но Алёшка каждый год по весне закапывал у могилки Саши желуди, орехи, косточки от сливы – ему очень хотелось, чтобы выросло какое-нибудь деревце и в деревне Сашу все-все бы простили и пожалели. И спустя лет десять на могилке внезапно выросла березка – тонкая, кружевная, гибкая. Алёшка не мог на неё налюбоваться – точь-точь юная Сашенька, юная, озорная, такая нежная. Он не сдержался, рассказал бабушке. А бабушка – матери Сашеньки. И долго две женщины стояли у ограды, разговаривали. Алёшка, пробегая мимо, услышал невольно, как бабушка сказала: «Вот видишь, Надежда, даже бог ее простил уже, кто-то сильный молился за неё, кто-то не кровный, но просил искренне… И ты должна простить»…

Алексей поежился, словно почувствовав холодок на спине. Он ещё ведь каждый год тайком ходил на её могилу и зажигал свечу – чтобы мятежная душа Сашеньки нашла путь к свету… Он всегда старался быть хорошим, она же просила об этом.

Вот и Анжелика—Ганна… Прячется за кукольной маской, но какая она на самом деле? Так ли скверно было её прошлое, что она отказалась от него и выдумала новую себя? Или такая она и есть – бесстыдно-пронзительная, отталкивающая и тоже пустая, как Сандра?.. «Но что-то есть в ее глазах…»

Начавшийся экзамен отвлёк его от полудремотных мыслей. Пришел Кирилл, покрытый горячечным румянцем – он признался в любви ещё семерым девушкам, и одна даже благосклонно позволила проводить её сегодня до дома. Неспешно прошел в аудиторию массивный, как старинный комод, Павел Андреевич Комлев. Собралась и группа, не было только Любки, и Комлев отправил ребят искать её, не сумев дозвониться по мобильному телефону…

…Они наткнулись на неё случайно – в тупиковом коридоре, услышав невнятную возню и вздохи в полумраке. Бесконечно счастливая Любаша, зажатая кучерявым долговязым джентльменом Эдиком всё за той же грязноватой кадкой с искусственной пальмой, ничтоже сумняшеся обнималась и целовалась с ним, не видя и не слыша ничего и никого. И только ребята попробовали вмешаться в акт Любкиного грехопадения, как ниоткуда возникла прекрасная Анжелика. Она преградила им путь, остановившись на середине узкого коридорчика, прищурила искрящиеся небесно-лазурные глаза в полумрак и очень негромко кашлянула. И тотчас же Эдик отпрыгнул от Любки, а она от него, и, как два воришки, они принялись поспешно ликвидировать следы своего преступления – Любка нервно одергивала платье и вытирала размазанную по подбородку помаду, а Эдик приглаживал всколоченные чёрные вихры и пытался придать своему лицу обычное выражение легкой аристократической скуки. Он тоже был испачкан помадой.

Алексей взглянул на Анжелику и обомлел: ему вдруг представились перекошенные Анжеликины губы, такие яркие и чётко очерченные, трясущиеся в рыданиях щёки и бриллиантовый всплеск слёз в глазах. Они горели тысячами искр, и вот-вот могли вспыхнуть и испепелить предателя Эдика, и она сама, казалось, выставила вперед руки с растопыренными пальцами, готовая вцепиться в Любкины волосы. Алексей подался вперёд… и наваждение исчезло также внезапно, как и пришло. Анжелика была спокойна, потому что сказала ровным, слегка насмешливо-театральным голосом:

– Фи, Эдуард… mon cher ami… ну что за пошлость…

Это явно была давно заученная и не раз произнесенная фраза – своего рода секретный код, понятный только Эдику и ей, потому что красавец-ловелас сказал в ответ по-французски, что-то вроде «juste de la creme, bebe» и коротко засмеялся. На лице её не мелькнуло ни презрения, ни обиды или злости, ни ревности, но что-то неуловимое всё-таки на мгновение открылось в её глазах – легкий тёмный туман, что-то нехорошее, не присущее ей, как первой красавице университета. Но Алексей понял этот шифр, понял, что сказал Эдик, и в каком контексте он это употребил, а потому нахмурился, резко шагнул вперед и выдернул Любку из угла. Кирилл сжимал кулаки – наброситься на Эдуарда ему мешала только Анжелика, оказавшаяся между ними. И он бы, несомненно, не снёс такого оскорбления в виде лобзаний с предметом его любви даже от сына ректора, но тут внезапно Анжелика томно подхватила разогретого до уровня кипения Кирилла под локоть и увлекла прочь, на ходу бросив через плечо специально для Эдика:

– Заболеете, мон шер, несварением… сливочки-то безразмерно вкушая…

Кирилл, как укрощенный дурманом зверь, послушно пошел с куколкой… Любка прятала лицо и стыдилась поднять глаза на Алексея.

– Экзамен начался, – сказал охрипшим голосом Алексей и невольно кашлянул. – Пойдём.

Элегантный Эдик поправил волосы, одним движением очистил губы… Любка робко спросила, не глядя на него:

– Так вечером… встретимся?

– Несомненно, деточка, – наигранным басом ответил Эдик и вычурно поклонился. Впрочем, у него это вышло очень натурально, естественно, так что не возникло вопросов, и только Алексей увидел явную и наглую ложь в его словах.

По дороге в аудиторию Алексей завернул Любку в туалет – привести себя в порядок. Когда же они пришли, наконец, к аудитории, Комлев уже запустил первую пятерку студентов на сдачу, и пришлось ждать немыслимо долго, пока они «отстреляются» и выйдут – Алексей сам предпочитал проходить на зачёты и экзамены в первых рядах, чтобы не томиться ожиданием.

Перелистывая конспект, он прошелся по коридору и за поворотом наткнулся на уже поднадоевшую амурную парочку – Анжелика целовалась с Эдиком, надёжно прижатая к гладкой стене… Он не вспугнул их, даже напротив – Эдик отвлёкся, чтобы буркнуть:

– Опять ты?.. Уже хватит следить за нами!..

А Анжелика медленно взмахнула до невозможности пушистыми ресницами – соблазнительно, грациозно… Они играли – эти двое, – играли на публику развратно и грязно, непонятно зачем, но ни один из них не был влюблен, и не был поглощен страстью, и от понимания этого становилось ещё более противно…

– Тебя ректор вызывает, – почему-то солгал Алексей.

– Чччёрт… – Эдик внезапно смутился, оттолкнулся от Анжелики и засуетился, отыскивая мобильник по карманам. – Я же ему обещал… да… Вот же чёрт!

Не нащупав ничего, он подхватил рюкзак и поспешил прочь.

Анжелика накручивала кончик косы на палец и, наклонив голову, смотрела на Алексея с легкой полуулыбкой.

– Почему такое странное имя – Анжелика? Чем тебе Ганна не угодила? – вдруг спросил Алексей, и она, не ожидавшая вообще никаких вопросов, на секунду растерялась, опешила даже, но тут же разозлилась, сверкнув глазами, и ответила с плохо скрываемой злостью:

– Не твоё кроличье дел! – и, взмахнув косой, стремительно умчалась по коридору.

Золотой след её запаха держался в воздухе ещё долго.

Плохо, подумал Алексей. Ударил… Как пощечина… Не простит.

Золотые следы в воздухе он видел часто. Они означали многое, разное – но всегда нечто гадкое, потаенное, тёмное, о чем хотелось забыть или даже полностью стереть из памяти. Золотые следы были у жертв насилия и самоубийц. У раскаявшихся преступников и взяточников. Это было страшное чувство вины и угрызения совести, невыносимого стыда.

Золотые нити ужасных душевных мук… Они могли душить их обладателя, или путаться в волосах, или постоянно биться о лицо невидимой липкой паутиной. Всегда по-разному проявляли они себя, но всегда означали боль и страдания глубоко внутри сердца.

Алексей в задумчивости вернулся к друзьям. Через час они благополучно и легко сдали свой последний в этом году экзамен, получили заветные подписи в зачётках и оказались абсолютно свободными.

Профессор Комлев на секунду покинул аудиторию, чтобы лично поздравить их с началом каникул, и Любка радостно обняла его, чуть ли не подпрыгивая от избытка чувств.

– Занятно отвечали, Алексей свет Аполлинарьевич, – пробасил профессор. – Впрочем, сегодня всё занятно…

И пошел по коридору, не сгибая коленей – словно ноги у него задеревенели.

Алексей смотрел ему вслед и померещилось ему странное: будто бы грузный профессор идет не по университетскому гладкому паркету, а по мелкому желтому песку, по пустынному пляжу, увязая в нём и оступаясь, с трудом вытягивая проваливающиеся по колено ноги и взмахивая для равновесия руками. И с каждым шагом идти ему становилось всё труднее, песок поглощал его и уже он не шел, а полз, погружаясь в желтую массу, как в воду – ещё мгновение, и профессор должен был пропасть из виду… Но дёрнулась реальность, моргнул свет, и всё встало на свои места – шумный коридор, слегка померкший паркет, потоки студентов и деревянно вышагивающий профессор…

– Вот чёрт, – раздосадовано сказал Кирилл, взглянув на часы. – Я ж напросился эту провожать… как её… страшненькую такую, с монобровью… С первого курса… Не помнишь, как её зовут?

Глава 5

Ни в общежитие, ни к настойчиво зовущей к себе на ночь домой Любке («Братцы мои, други, свобода же, свобода! Надо чутка отметить! И коньяк же! Коньяк недопит и плачет там, в баре, от огорчения и одиночества!») идти Алексею не хотелось. Он испытывал некоторое истеричное состояние, которое обычно накатывает после сильных эмоциональных нагрузок – одновременно мучает желание сбежать ото всех, остаться в одиночестве, и желание что-то делать, куда-то идти, с кем-то говорить, может быть даже спасти кого-нибудь от чего-нибудь.