Наталья Сорокоумова – Свет внутри меня (страница 3)

– И оттого прыщей полна морда, – мстительно сказала Любка.

– Это плохой обмен веществ, – быстро ответили Кир.

– Это плохой выбор партнерш, – резонно возразила Любка. – И курить бросать надо…

– Не вижу связи, – буркнул Кир.

– Вот, – торжествующе подняла палец Любовь. – Мало – прыщавый, да ещё и слепой!

Кирилл бы огрызнулся, но, взглянув на Любку, увидел, как солнечный ореол светится вокруг её головы (она стояла спиной к распахнутому окну и короткие пушистые волосы сияли, как золотая корона, в свете заходящего солнца), и заткнулся, очарованный.

Кирилл со школы был влюблен в эту всегда по-мальчишески стриженную девчонку Любку, Любовь Павловну, – они с первого класса учились вместе, в одной деревне у своих бабушек проводили каникулы, и на экономический факультет Кирилл пошел только из-за неё, сжигаемый приступами ревности. А Любка с ума сходила по Эдуарду Валентиновичу – Эдьке, сынку ректора, по совместительству – соседу по лестничной площадке и также бывшему однокласснику. Эдька же поклонялся богине Анжелике, а богиня Анжелика-Ганна (искусственно-прекрасная и столь же пугающая своей красотой, как и привлекающая ею) собирала коллекцию своих почитателей и была одинаково холодна и притягательна со всеми представителями мужского пола.

Алексей вспомнил вдруг её красивый, ярко-красный рот – глянцевая помада модного бренда. Невероятная бледность лица всегда одинакова, словно покрытая невидимым, но профессиональным, театральным гримом. Чёрные вьющиеся волосы и поразительно прозрачные, глубокие, завораживающие, но пугающие глаза – казалось, задержи взгляд и попадешь под мощный гипноз. Прекрасна, конечно, сказать нечего, но какая-то кукольная, неживая, даже распахнутые глаза неподвижные, смотрят на тебя, а словно мимо, в пустоту, даже – сквозь тебя… Бледный взгляд, как точно сказал однажды Кирилл. Нарисованная, роботообразная, в общем.

…Вообще интересно – может ли быть красота чересчур красивой? А отталкивающей? Или, опять же, это всё строго индивидуально – одному нра, как говорили известные сатирики, а другому не нра… А мне почему не нра? Может, слишком красивый человек кому-то кажется… ээээ… гипертрофированным? О, это мысль – гипертрофированная красота. Надо будет предложить такую идейку… кому? Нет в институте предмета – размышления о красоте. Даже предмета «биология» нет, как жаль. Разве что просто пофилософствовать. Каждый человек индивидуально красив, и красивым можно быть даже при наличии физических изъянов – руки, например, нету у человека, или, скажем, прыщами покрыт. Говорят, душа тоже красива. Душевно красивый. А как это? Добрый, нежный, ласковый, всепрощающий? Этакий ангелочек – белый и сладкий. Так и от большого количества сладкого может сахарный диабет развиться.

– А по-моему, это очень романтично – сохранить невинность для единственного любимого человека, – сказала Любка.

Кирилл издал звук, похожий на тихий стон и, предусмотрительно приняв боевую стойку, тут же ответил:

– Сохранишься, пожалуй, если у тебя каждый день любовь, и каждая – единственная!..

Любка запустила в него диванной подушкой, Кир по-театральному злорадно захохотал. Он вообще любил позёрство.

Любка с размаху упала на диван рядом с Алексеем.

– Сессия… – сказала она безо всякого перехода. – Ненавижу.

Зазвонил телефон. Любка перегнулась через Алексея всем телом – специально, чтобы отвлечь от книги, дотянулась до трубки (телефон был стационарный, стилизован под старину, с золотистыми узорами, с огромной тяжелой трубкой на толстом витом проводе и с неожиданно мелодичным для такой громадины звонком) и выразительно сказала:

– У аппарата…

И после длинной паузы торопливо:

– Да, папа… Конечно… А когда? Ммм… Хорошо, накормлю… Мы? К сессии готовимся… Да… Учим, учим… Конечно.

Она, лежа поперек колен Алексея, терпеливо держащего книгу на уровне лица, покачала трубку на ладони.

– Папы до утра не будет, – сообщила Любка.

– Он на конференции. У неё и заночует, – отозвался скабрезный Кир. – А чего грустим? Хата свободна! Тусим, братцы…

Любка встала и выволокла из тумбочки кучу учебников, принесла из спальни ноутбук и планшет.

– Тусим, – согласилась она. – В компании с Кантом и Шпенглером. Лёша, ты можешь в общагу не уходить, я сейчас чего-нибудь пожевать соображу – и можно спокойно учить допоздна. В тишине и покое.

Последние слова она произнесла с нажимом, уперев взгляд в Кира, дурашливо изображающего балансирующего канатоходца с тремя книжками на голове.

– Философия – продажная девка империализма, – сказал с сожалением Кир и сделал вид, что выбрасывает книги в окно.

– Философия – основа всех наук, – важно сказала Любка, отбирая книги. – Мой отец так говорит.

– Дайте мне литр виски, и я покажу, как родилась философия, на первых же ста граммах, – буркнул Кир. – Как говорил Эйнштейн – мир его праху, – философия это нечто, что можно бесконечно долго жевать, а проглотить нечего. О, пожевать бы!

И Любка тотчас убежала на кухню – делать бутерброды. Кирилл ринулся было за ней, но Алексей перехватил его и глазами показал на диван – садись и учи. И сам уткнулся в книжку.

Огромные бутерброды были сделаны (Бутерброды крестьянские, – многозначительно охарактеризовал Кир, впихивая в рот толстенную конструкцию из белого хлеба, сыра и ветчины. – Вес нетто шесть кило!), съедены, запиты до невозможности крепким и сладким чаем – сахар нужен для мозга, многозначительно сказала Любка.

И село солнце, и жаркий город погрузился в беспокойные, звенящие звонками трамваев и перекличкой сигналов поздних машин сумерки, а потом глубокая ночь окутала дома и погасли последние огни в окнах высоток напротив, а три студента лениво спорили о взглядах Шпенглера на культурную историю человечества, сонно моргая и позевывая, плотно усевшись вокруг круглой тумбы с лампой под зелёным абажуром… Кир Шпенглера очень даже поддерживал – дескать, история дискретна, и ознаменовывается резкими перепадами в росте и деградации культур, а Любка возражала – что слишком мало мы, современные человеки, знаем о древней истории, и что скачки, возможно, скачками не были, а нам с высоты времени кажутся скачками, а на самом деле растягивались на много поколений, были медлительны и малозаметны. Алексей же предлагал рассмотреть историю культур с точки зрения физики, а именно – квантовых скачков, которые переживают электроны на орбитах атомов. Внезапные скачки электронов, сказал он, полностью меняют свойства веществ, которые состоят из атомов, и происходит не умирание культуры, а её качественное изменение – от застоя к прогрессу и обратно, на затухание.

И было уютно, по-домашнему приятно было тихо говорить о непонятном, чувствовать себя бесконечно возвышенным над всем остальным спящим миром, понимать, что сессия эта скоро закончится и останется ещё два длинных, полностью свободных от занятий летних месяца, а там – отдых, сон до обеда и рассуждения до полуночи, река, купания дни напролёт, походы в городской парк, называемый лесом, за грибами, и никто из них троих не поедет за город, к бабкам и тёткам, потому что ни у кого из них уже нет бабушек в деревне, и нет нужды ехать туда, «в первобытную интеллигентскую глушь барствовать» – говорил брезгливый с недавних пор до всего деревенского Кирилл, этот горожанин до мозга костей… И экзамен по философии – последнее испытание перед затяжным прыжком в сладкое безвременье.

И была приятна хозяйственно-обольстительная Любовь, сверкающая гладкими полными ногами, на которые бесстыдно пялился Кирилл, и был приятен он сам, элегантно-благодушный после толстых «мужицких» бутербродов с блестящей от сока ветчиной, и был приятен тихий вечер у открытого окна на одиннадцатом этаже высотки в необъятной профессорской квартире с тяжелой, обстоятельной мебелью и старинным телефоном… Нежная, влажная прохлада забралась в комнату, и все стало ещё симпатичнее, потому что Любка вдруг сказала – у меня греческий коньяк есть, по чуть-чуть нальем? И Кирилл тут же отозвался в том смысле, что было бы неплохо, и образовалась бутылка коньяка, и три аристократичных широких бокала, и даже лимончик… Кирилл разразился одой в честь столь удачного сочетания, и вовремя и к месту процитировал из классики, что человек – это только промежуточное звено, необходимое природе для создания венца творения: рюмки коньяка с ломтиком лимона… После этого он выпросил-таки у Любки сигару, и вальяжно разлегся на необъятном подоконнике с рюмкой в руках и сигарой в зубах, улыбаясь как-то по-особенному расслабленно. Потом был неспешный обмен мнениями о том, кто же будет принимать экзамен по философии, и Кирилл уверенно перечислил всех членов комиссии, и не было причин ему не верить – он не ошибался в этом никогда, было у него какое-то то ли чутье, то ли правильная оценка событий.

Алексей смотрел на Любку и Кирилла сквозь полузакрытые веки, и улыбался тоже, коньяк разливался приятным теплом, и он позволил-таки себе задремать, положив голову на плечо сидящей рядом Любки, а она не только не отодвинулась, а даже чуть поменяла наклон плеча, чтобы Алексею было удобней. Сквозь дрему слышал он ровное бормотание Кирилла, и слышал, как мягко возражает Любка, но спора между ними не было, и уже как будто философия ушла в сторону – осталось только ощущение чего-то важного в душе, ощущение хорошо сделанного дела, законченного, совершенного.