Наталья Сорокоумова – Свет внутри меня (страница 1)
Свет внутри меня
Наталья Сорокоумова
© Наталья Сорокоумова, 2026
ISBN 978-5-0069-6618-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Евангелие от Марка (13:24 и далее): «Но в те дни, после скорби той, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звёзды спадут с неба, и силы небесные поколеблются».
Свет внутри меня
Глава 1
…Мы считаем, что наша наука и медицина продвинулись так далеко в изысканиях, что могут объяснить и обосновать любое событие и любое состояние вещества. Пусть даже обоснования выльются в одно веское и совершенно недоказуемое резюме – это законы Вселенной, знаете ли… И кто там потом будет проверять – закон это Вселенной, или исключение из её закона, поправка ли к нему или вообще нечто, с законом никак не связанное, но в 99% случаев многозначительность данной фразы ставит железобетонную точку над всеми i.
Вот, например – хаос. Что было первично – хаос или упорядоченная система известной нам Вселенной? Что из чего вышло? Энтропия, конечно, в упорядоченной системе стремится к максимуму, стремится всё вернуть в первозданный беспорядок, разделить сущее на изначальные энергию и материю. Или наоборот, энтропия в хаосе беспрерывно бурлит и видит, как бы ей уйти в ноль, оставив системный порядок всему ныне существующему сознанию? Ой, да, господа доктора и профессора физики, только не надо бить себя в грудь и стенать о дилетантстве подобных заявлений. Уже не раз опровергались ваши незыблемые постулаты физических законов, и Эйнштейн оказался не безгрешен, так что…
…Хаос? Причём тут хаос? Где это вообще?.. Ладно, лучше – о другом, о привычном.
…Мы знаем, что такое иммунитет и досконально разобрались в его механизме, в органах, ответственных за его работу, знаем, что на него влияет, как его усилить, как ослабить. Но до сих пор медицина не знает, почему у некоторых людей врождённая невосприимчивость ко многим вирусным и микробным заболеваниям, а у других – полная неспособность им противостоять при лабораторно установленной нормальной работе организма. Мы даже знаем, что существуют индивидуумы, на которых не действует радиация – но почему, на это ответа нет. «Какие-то там законы Вселенной», опять же…
Мы знаем сроки вынашивания плода у всех видов животных, изучили аномалии развития и особенности рождения. Но мы не знаем, почему детёныш человека рождается самым беспомощным, самым беззащитным среди всех живых существ Земли и «зреет» очень долго в окружающем его мире. Ему нужен большой период времени, чтобы научиться выживать и обслуживать себя, добывать пищу и достичь возраста, годного для воспроизводства себе подобных. Почему?
Мы знаем о том, что гениальность и безумие могут быть заложены в генах, но разве мы знаем что-нибудь о том, почему гениальность достаточно редко наследуется по прямой линии или проявляется у наследника потомственных алкоголиков или наркоманов? Почему вдруг сын неграмотного рыбака, в роду у которого тоже были сплошь неграмотные рыбаки и неграмотные рыбачки, вдруг обнаруживает в себе способность легко разбираться в тонкостях математического анализа, даже не понимая, что это называется математическим анализом? Или дети талантливейшего писателя оказываются хроническими игроками и пьяницами, и ни в одном из них не продолжается дело гениального отца, словно та гениальность была внезапной вспышкой, генетической или иной мутацией, отклонением, болезнью, уродством… Рецессивные гены. Доминантные гены. Опять – те же необъяснимые «законы Вселенной».
Мы даже толком не знаем, что есть уродство. Натуживая интеллект, мы противопоставляем уродство красоте, при этом не в состоянии понять, что же такое красота… любая красота… Мы называем красотой то, что приносит нам удовлетворение при созерцании, то, что идеально по каким-то особым, только нашим разумом воспринимаемым, пропорциям, и бормочем про золотое сечение, цвет и звук, форму и размер, геометрию и целостность. Очень-очень плоско, господа, весьма поверхностно. Красота – это ещё и вибрации. Уродство – тоже вибрации. Но знаем ли мы, почему один и тот же предмет разным людям кажется уродливым и красивым одновременно? Ни черта мы, господа, не знаем… Стыдно, господа… Наверное, мы просто верим в то, что думаем и в то, что видим, хотя толком и не знаем, что видим. И особо верим в то, что не видим, потому что невидимое обладает особой притягательной тайной и волшебством… Вера – основа науки? Сначала – вера, потом – доказательства. А впрочем…
– Ну, и чем вы нас сегодня ошеломите, Алексей? – профессор Комлев сдвинул массивные очки на кончик носа и поглядел поверх оправы. – Я вижу, вас прямо распирает…
Алексей невольно вздрогнул от звуков голоса профессора – в голове была пустота и только бились остатки мыслей: красота – это вибрации, стыдно, господа, стыдно, математический анализ… Что же он говорить-то хотел? Хотел же что-то сказать…
Профессор всегда был оригинален: вместо «рассказать» он употреблял слова «поведать» и «ошеломить» («Лекция ошеломит вас событиями далекого и ужасного 1812 года»), если студент отпрашивался с занятий, то непременно слышал в ответ – «а как же я без вас лекцию вести буду, не имею права-с», девушек называл игриво «курочками», ребят – почему-то «зябликами», своих коллег – не иначе как «столп отечественной биохимии Андрей-свет Иванович, надежда мировой экономики Раиса-свет Семеновна, оплот русской литературы Инга-свет Эдуардовна». Иногда это звучало комично, иногда раздражало страшно, и непонятно было – то ли шутит, то ли всерьез считает институт и преподавателей столпами и оплотами.
– Я, собственно… – сказал Алексей и замолчал.
Все смотрели на него в надежде, что сейчас он спасет всю аудиторию от неизбежного «контрольного забега» в конце пары (так профессор Комлев называл экспресс-опрос – один вопрос каждому студенту: на размышление – 10 секунд), но Алексей моргал и смотрел на кончик профессорского носа – чччерт, что же хотел сказать?
– Поня-я-ятно, голубчик, – прогудел профессор и вернул было очки на место, чтобы найти Алексееву фамилию в журнале, как на того «вдруг нашло» и он выразительно произнес:
– Я считаю, что наука наша сейчас бессильна против проявлений материального мира так же, как и триста лет назад.
– В самом деле? – рука профессора застыла над графой в журнале. Алексей взглянул на эту руку с зажатой шариковой ручкой (как меч судьбы, честное слово!) и торопливо пояснил:
– Науке известно большинство механизмов таких проявлений, но ни черта мы не знаем о причинах, их породивших…
– Например…? – профессор вновь сдвинул очки к кончику носа.
И Алексей принялся излагать свои недавние мысли, сумбурно и комковато возникающие в голове, словно читая по бумаге чужие изыскания и ничего в них не понимая – про вибрации и про веру, про энтропию хаоса и порядка. Аудитория облегченно выдохнула и занялась непосредственно подготовкой к перемене – вынула мобильники, зашуршала пакетиками с сухариками, защелкала застежками на сумках разного калибра.
Алексей закончил говорить одновременно со звонком.
– Мда, – сказал профессор, поигрывая авторучкой и рассматривая Алексея. – Шедеврально и… похвально. Но, простите-с, какое отношение ваша речь имеет к теме лекции? Ведь мы с вами пытались разобраться в происхождении основных мировых религий…
Расслабленная аудитория позволила себе безнаказанный смешок…
– Как – какое? – искренне удивился Алексей. – Любая религия – суть вера. Бог это или законы Вселенной – ими можно объяснить всё: от атеизма до фанатизма. Главное – верить.
– У меня создается впечатление, что вы, Алексей, существуете в каких-то других измерениях, сильно отличных от нашего, привычного мира, – сказал профессор. – Впрочем, ваши перлы поистине удивительны в своей наивности, хотя и небезынтересны, весьма… Ладно, курочки и зяблики мои, можете быть свободны. И прошу не забывать о сроках сдачи курсовых!
Студенты, шумно переговариваясь, выдвинулись к выходу, медлительного Алексея подтолкнула под локоть, как бы случайно, величественная и бесподобно красивая Анжелика, первая красавица университета (вообще была она по паспорту Анной, даже – Ганной, но называть её так означало стать лютым врагом, а мстить она могла и умела – в ее ухажерах числился всемогущий сынок ректора), и сам Алексей последним плелся позади всех с дружком своим, Кириллом Лепнёвым, сражаясь на ходу с лямками рюкзака, как вдруг Кирилл по всегдашней своей привычке тихо вякнул на ухо Алексею «а вас, Штирлиц, я попрошу остаться!» и сразу же угадал, как обычно, потому что профессор произнес:
– Калин, задержитесь.
Кирилл изобразил злобный немой хохот, богиня Анжелика бросила на него изящный косой, безукоризненно прозрачный голубой взгляд через кукольное плечо, и дверь аудитории захлопнулась.
Тщательно пытаясь скрыть отпечаток нарочитой обреченности на своём лице, Алексей покорно скинул рюкзак на скамью.
– Чем могу… Пал Андреич?
Профессор Комлев, прежде чем ответить, потер переносицу, тщательнейшим образом просмотрел оба стекла огромных очков на предмет запыления, пригладил остатки волос над ушами и, наконец, сказал:
– Калин… Интересная у вас фамилия, Калин… Выразительная.
– В наследство досталась, – ответил Алексей.
– Разумеется… А по батюшке вас как кличут?..