Наталья Сорокоумова – Грани сознания (страница 6)

Ким неопределенно покивала. Её работа на сегодня закончилась, и теперь она ждала Мэттью, чтобы вместе вернуться в Тьеррадентро.

С Метой они работали уже два года. Ребенок из индейского селения родился альбиносом, что вызвало непомерный ужас родителей и сельчан. К счастью, других серьезных искажений не обнаружилось. А вот альбинизм был нелегким случаем. Поэтому эксперты подождали, пока Мета подрастет и сама сделает выбор – остаться белокожей среди темных людей, или постепенно стать такой же, как все.

– За два дня, разумеется, мы ничего не сделаем. Чтобы не навредить твоему здоровью все придется делать поэтапно, понимаешь? Сначала восстановление кожного пигмента, потом изменение цвета волос и глаз…

– Но ведь будет результат? – нетерпеливо прервала Мета.

– Будет, не волнуйся, – улыбнулся Мэттью.

Приемная мать девочки встревожено прислушивалась к голосам, идущим из детской. Не то чтобы она слышала их ясно, но ей казалось, что Мета с кем-то оживленно болтает. Несколько раз она на цыпочках подходила к двери, заглядывала в замочную скважину, но видела только малышку Мету, сидящую смирно в своем игровом уголке с куклами.

– Мне уже пора выбирать специализацию? – выразительно спросила Мета, всем своим видом показывая, что ей труда не составляет произношение и понимание таких серьезных слов.

– По-моему, рановато, – ответил Мэттью, оглянувшись на Ким. Та молчала, словно бы прислушиваясь к чему-то. Её зрачки были расширены и неподвижны. Задумалась.

Мета была болтлива, нетерпелива и до жути любопытна, как все дети. Начав изучать тайны своего сознания, она хотела узнать все сразу и, по возможности, без регулярного контроля со стороны взрослых учителей. Ким сдерживала её порывы, но сейчас учитель Доу ушла в себя, и можно было без опаски засыпать вопросами Мэттью.

– Когда я научусь быть невидимой, как вы?… А я смогу перелетать через океан? Мама говорит, что его даже на огромном корабле переплыть очень трудно… А я смогу мысленно говорить со своей собакой?… А маме нельзя говорить о вас? Знаю, знаю – она может испугаться. Так мне говорит Ким… Кто научит меня лечить людей, как ты?… Кто тебя учил?… Правда, что научиться летать очень трудно?… Ты сразу полетел?

Мэттью не успевал ответить на один её вопрос, как она задавала другой. Похоже, ей не важен был сам ответ, она просто наслаждалась тем, что можно болтать мысленно. Ей очень нравилось, что камбьядо общаются, не раскрывая рта. Пока Мэттью делал набросок последовательности корректирующих процедур, она забавлялась с тонкими лучинками, разбросанными на полу. Мета подбрасывала их в воздух, не касаясь руками, строила из них фигурки, буквы, какие-то непонятные символы, потом ломала их и разбрасывала. Это было домашнее задание: сегодня Ким как раз прошла с ней основы телекинеза. Мета быстро ухватила самую суть и не теряла времени даром, упражняясь с лучинками.

Девочка совсем заболтала Мэттью, и когда он закончил свою работу, то почувствовал себя чрезвычайно утомленным.

– На сегодня – всё, – выдохнул он, обращаясь к Ким.

Она как будто бы не услышала его, поскольку даже не шевельнулась, но он знал, что Ким просто дает ему немного времени, чтобы собраться с мыслями и сосредоточиться на пси-волне.

– Ну, Мета, – сказал он весело болтающей девочке, – будь умницей и не шали слишком много… А мы…

Он не закончил, потому что дверь под напором сильного мужского плеча слетела с петель и с грохотом упала на пол. В комнату ворвался огромного роста мужчина, черноволосый, полуголый, взмокший от пота, и подхватил Мету на руки. От неожиданности Мэттью на секунду забыл, что сейчас люди его видеть не могут, и чуть было не дал деру, когда свирепый папаша обвел взглядом комнату, задерживаясь глазами на том месте, где стоял Мэттью. Любой камбьядо без проблем справится с человеком, какой бы силой последний не обладал, но инстинкт самосохранения есть инстинкт самосохранения. Он диктует первую реакцию.

Ким шевельнула иссиня-черными ресницами и равнодушно оглядела мужчину с ног до головы. Мета обрадовано обхватила отца ручонками и что-то неразборчиво заворковала.

Вид пустой комнаты и разбросанных игрушек успокоил родителей.

– Говорю же, показалось тебе, – раздосадовано произнес отец, обращаясь к женщине, испуганно выглядывавшей у него из-за спины. – Мета лопотала что-то, а ты и в панику…

– Но ведь я слышала два голоса – женский и мужской, – робко возразила она. – Да к тому же дверь эту я никогда не запираю, а открыть не смогла.

– Петли смазать надо, – буркнул мужчина, отпуская Мету.

Ким подняла руку и коснулась пальцем виска, выходя на трансперсонную связь:

– Вит, она нас слышит… Сможешь оценить потенциал?

Мэттью тоже настроился на ту же волну и услышал Вита, вещающего из своей лаборатории в Тьеррадентро:

– Еле-еле на единичку тянет…

– Маловато. Не будет толку… Пошли, Мэттью…

Она поднялась из кресла, подошла к Мете и погладила её по щеке узкой ладонью:

– Увидимся, девочка…

Ребенок радостно помахал ей рукой. Мать заметила это быстрое движение, чуть слышно охнула и незаметно перекрестилась, про себя шепча короткую молитву.

Солнце стояло в зените. Было душно после сезона дождей, испарения поднимались от горячей земли влажными волнами пара. Ким бросила взгляд на солнце, потом на часы и сказала, глядя поверх головы Мэттью:

– У нас четыре с половиной часа до следующего урока.

– Ты домой? – спросил он.

– К Виту. Мне не нравится любопытство матери Меты. Нужно поставить барьер, иначе однажды эта женщина сойдет с ума от голосов, которые слышит в комнате дочери.

– Да, пожалуй…

Она не спешила покидать его. Вглядываясь в шевелящуюся завесу дня, она, видимо, ждала, что Мэттью объяснит ей, куда это он исчезает после каждого урока последние несколько недель. Мэттью знал, что Ким давно заметила его странное поведение, но спросить об этом она бы себе не позволила – у каждого есть право на личную жизнь, даже у камбьядо. И Мэттью бессовестно пользовался её тактичностью.

Сейчас он смущенно посмотрел на неё, виновато покосился на часы и тоже уставился на расстилающийся пейзаж. Ему не хотелось уходить первому – ему почему-то казалось, что Ким непременно последует за ним… Нет, она не станет следить – никогда не опустится до такой мерзости эксперт Доу.

Эксперт по психоанализу и социальному взрослению прикрыла ярко-синие глаза и растворилась в воздухе. Мудрая Ким. Все она всегда понимает правильно. Вздохнув с облегчением, Мэттью быстро вышел на пси-волну и умчался прочь от раскаленной равнины.

Город был тих и почти пуст. Все на работе – только тоненько журчит скромный фонтанчик на центральной площади, кошки прячутся от солнца в жидкой листве деревьев, да несколько стариков сидят в тени каменных стен и ведут неспешный тихий разговор. На всех окнах плотно задернуты занавески.

Мэттью протопал ботинками по металлическим решеткам канализационных колодцев и легко преодолел в полете два этажа.

Знакомое окно приветливо распахнуто – она привыкла, что он приходит внезапно, и никогда окно не закрывает. Да даже если бы и закрыла, забила досками, залила цементом, он все равно бы приходил, хотя бы просто для того, чтобы взглянуть на неё.

Он спрыгнул с подоконника и отдернул тяжелые темные шторы. В комнате царила прохлада и сумрак. Глаза быстро привыкли к темноте.

– Делл? – окликнул он, и тут же на его голос из кухоньки выглянула темноволосая голова.

– Я ненадолго, – сказал Мэттью, заглядывая в кухню, чтобы посмотреть, чем она занята. Делл мыла кисти, и вся раковина была заляпана разводами красок.

– Ты всегда ненадолго… – отозвалась она с улыбкой.

После того, как кисти были тщательно вытерты, она вымыла руки и обняла его.

– Я готовлю сюрприз для тебя, мой ангел, – прошептала она ему на ухо. – Но пока ничего не скажу. Это будет моим лучшим творением!

Она была художницей. Не слишком талантливой, но после войны её картины вполне могли играть роль произведений искусства. Война уничтожила все, что можно было уничтожить. Ни музеев, ни галерей, ни сокровищниц – ничего не осталось. Люди бежали от войны, не особенно беспокоясь о скульптурах и картинах – им нужно было спасти свою жизнь. Но даже столько времени спустя Земля по-прежнему нуждалась в том, чтобы кто-нибудь рисовал её лики, сохраняя на холстах чудные отсветы океанских закатов и переливы зеленых шапок джунглей. Делл рисовала, потому что жила мечтой и красотой, вкладывала массу старания и терпения, но все равно её картины уходили почти за бесценок. Она бы вообще отдавала их даром, но картины оставались единственным средством существования. Они кормили её, одевали. Работать на фабрике или в полях Делл не могла – больное, с рождения, сердце не выносило даже малых физических нагрузок.

Она приняла Мэттью за своего Ангела-Хранителя. С того самого дня, когда он впервые появился и спас ей жизнь, Делл так и называла его – ангел мой. Она не удивлялась его внезапным появлениям на подоконнике, таким же внезапным исчезновениям, таинственным недомолвкам… Она приняла его за ангела, а он сразу же очаровался её нежностью, простотой и преданностью.

Делл ничего не знала о Мэттью. И не хотела знать. Он стал для неё новым вдохновением, его лицо так или иначе стало появляться во всех её картинах. Мэттью с удивлением узнавал себя то в белых морских пенистых волнах, то среди странно изогнутых веток нарисованных деревьев.