Наталья Сорокоумова – Грани сознания (страница 5)
Из узких окон на асфальт ложились оранжевые полоски света, и от этого темнота вокруг становилась синей, густой, как сироп, и прохладной. Со всех сторон неслись мысли – Мэттью слышал их все, они были для него привычным гулом города.
«…Где он ходит?… Где его, черт возьми, носит? Я убью его собственными руками!… Негодяй!»
«… Как же гудят мои бедные ножки!… Сейчас приму ванну, налью чего-нибудь крепенького и – спать. Спать, спать, спать… Какое сладкое слово…»
«…Ничего не понимаю… Куда я могла задевать свои очки?»
Один человек – одна мысль, образ, не имеющий четкости, ясности и часто эмоционально не выраженный.
«…Этот ребенок просто невыносим! Когда же он уснет, наконец?… Я просто валюсь от усталости!»
«А море шумит совсем рядом… Горячий песок, волны… И в голове тоже шумит…»
«Ходят и ходят под окнами… Чего им всем надо? Дня, что ли, нету? Бухают сапогами, в голове такой звон стоит. Вот дурак какой-то топает. Жара, а на нем черное пальто. Совсем с ума съехал?…»
Добрые мысли, злые мысли, счастливые, равнодушные, путающиеся от усталости, логичные, детские, наивные, мечтательные, ласковые, навязчивые, странные, удивительные, ворчливые, сердитые, спокойные, строгие, развратные… Наперегонки бегут со всех сторон и почти нельзя различить, кому какая мысль принадлежит. Удивительно.
«Облака! Закат! Оранжево-коричневое небо, кровавое солнце с разводами… Потрясающая картина увядающего мира…»
«Будет день и будет пища».
И среди безликой серости мыслей вдруг выделилась одна, скользнувшая быстрой перепуганной ласточкой по воздуху:
«…Помогите!…»
Мэттью на мгновение остановился, прислушиваясь. Прямо над головой вспыхнул яркий свет в окне, и желтая полоса воткнулась в глаза Мэттью. Он моргнул несколько раз, прищурился на лампу, и продолжил неспешную прогулку.
Худой бродяга, завернутый в грязное тряпье, приподнялся с кучи хлама и пьяными глазами взглянул на задумчивого молодого человека, медленно шагающего мимо каменных стен домов. Удивился опрятности и строгости костюма, столь редкого для города, где все день и ночь в поте лица трудятся, чтобы прокормить себя, и вновь впал в беспокойный сон, прерываемый вечерним шумом.
Его мысли были запутаны и навязчивы:
«… Все болит, как будто трактором проехались по моим костям. И печенка ноет, и руки ломит… И кому интересно шляться по закоулкам, да ещё ночью?… В затылке стучит… Верно, гроза завтра будет, недаром такая духота целый день держалась… Чего этот господин здесь вынюхивает? Вроде и не смотрит по сторонам, а глаза так в меня и впиваются…»
И снова быстрая ласточка мелькнула в сознании:
«…Кто-нибудь! Пожалуйста…»
Мэттью ускорил шаг, чтобы не поддаваться нахлынувшим эмоциям. Если он будет откликаться на все мысленные вскрики и зовы, то просто не сможет нормально жить. Люди нежны, и они кричат даже тогда, когда им хорошо…
«…Помогите!…»
Столько боли в короткой мысли, а ещё больше отчаянья и страха.
От нагретых стен веяло жаром, но по спине Мэттью пробежал холодок. Запахнув полы черного длинного пальто, он втянул голову в плечи и быстро вышел из переулка. Вслед ему неслось слабое и затухающее:
«…Пожалуйста…»
Он не смог уйти.
Мэттью окинул взглядом освещенные окна, ухватился мысленно за нечеткий след страха, и проследил тонкую нить контакта, ведущую в черный проем под самой крышей дома.
Вздохнув обреченно, Мэттью оглянулся, проверяя, не подсматривает ли кто за ним, и перешел на пси-волну. Его темный силуэт качнулся в нагретом воздухе, стал прозрачным и пересекся несколькими полосами пространственного искажения. А потом исчез. Пьяный прохожий, заглянувший в переулок, вылупил глаза и открыл рот, намереваясь закричать, но почему-то передумал и громко икнул.
«Господи всемогущий!… Померещится же такое!…»
Мэттью остановился на подоконнике, распахнул окно и заглянул в комнату. Слабый голубоватый ночник почти не давал света, но привыкшие к мраку глаза разглядели что-то белое, призрачное, неподвижно лежащее на полу. В воздухе чувствовался запах газа.
Газовая плита на крохотной черной кухоньке не горела, но все ручки были отвернуты до предела. Мэттью перекрыл шланг, распахнул кухонное оконце и вернулся в комнату.
Присев, он осторожно прикоснулся к белому призраку, перевернул и различил серое и мертвое, но очень милое лицо с закатившимися под лоб глазами.
Совсем юная девушка почти ничего не весила. Мэттью переложил её на скрипучий жесткий диван и принялся приводить в чувство.
Сердце билось едва-едва, но все-таки билось. Чтобы заставить легкие работать, Мэттью пришлось долго делать искусственное дыхание.
Холодная ладонь приподнялась и коснулась серого лба. Дрогнули голубоватые неживые веки. Мэттью снял пальто и накрыл девушку.
С трудом ворочая сухим языком, она шепнула:
– Кто ты?
Он не ответил, подтыкая под спину мягкую ткань пальто.
– Кто ты? – повторила она. – Доктор?
Мэттью успокаивающе погладил её по тонкому плечу, помолчал и неохотно ответил:
– В каком-то роде…
Неприятный запах улетучивался, разносимый сквозняком по переулку. Город остывал, и приятная прохлада проникла в душную комнату.
Он посидел ещё несколько минут, потом поднялся, намереваясь уйти, но она вдруг ухватила его за руку и потянула к себе.
– Не уходи, – чуть слышно попросила она. – Мне страшно.
Понимая, что совершает ошибку, Мэттью вновь сел. Холодная ладонь скользнула по плечу и легла на колено. Он кашлянул, заполняя тишину.
– В следующий раз будьте осторожны с газовой плитой, – хмуро сказал он. – Ведь меня может рядом и не оказаться.
В знак согласия она прикрыла глаза. В её голове не было ни единой мысли, словно мозг полностью отключился от происходящего.
– Как страшно оживать, – внезапно шепнула она странным голосом. Мэттью невольно наклонился к ней, чтобы расслышать получше. – Умирать не страшно, а оживать – да…
Словно извиняясь за молчание, несколько робких мыслей появилось в её голове. Мэттью без труда прочитал их и опустил голову, потрясенный.
– Зачем? – тихо спросил он.
– Что? – прошелестел её голос.
– Зачем вы хотели покончить с собой?
– Жизнь сера и беспросветна. Будущего нет. И судьбы нет. Надежды нет. Страшно жить… Я так устала… Надо бороться за каждый день, я понимаю, но я устала…
Она засыпала, чувствуя облегчение от признания и близости сильного человека. Сознание, затуманенное страхом и отчаяньем, проваливалось в забытье.
– Жизнь – это подарок, – сказал Мэттью. – Нужно всегда сражаться за свою жизнь.
«…Ради чего?» Она хотела, кажется, произнести вопрос вслух, но не хватило сил сопротивляться сну.
– Мы нужны Земле, – ответил он. – Она умрет без нас.
Родилось удивление, но быстро угасло. Она только успела шевельнуть губами, чтобы беззвучно произнести: не уходи. И уснула.
Он убрал со лба темные кудрявые пряди волос. На бледном лице брови казались неестественно черными, а губы – тонкими и безжизненными. Вместо того, чтобы уйти, Мэттью встал перед окном и посмотрел на небо. Звезды терялись в дымке наплывающих туч.
«Гроза идет. Так сладко спать под шум дождя».
В подтверждение его мыслей далеко на горизонте блеснула молния.
V
Ученица Мета сросила:
– А насколько трудно будет меня изменить?
– Легко ничего не бывает, – уклончиво произнес Мэттью, делая пометки в электронном корректоре. – Но если у тебя достаточно терпения и силы воли, то все пойдет значительно быстрее и продуктивнее. Альбинизм – явление редкое и сложное, но не безнадежное.
– Терпения-то у меня достаточно, – вздохнула Мета. – Это, пожалуй, единственное, чего у меня много.