Наталья Соболевская – Временная невеста (страница 10)

— Лена, мне придётся подняться в номер. На почту прислали бумаги, их позарез нужно просмотреть прямо сейчас. Это займёт минут двадцать, может, полчаса. Как тебе удобнее: подождать в ресторане или поднимешься со мной?

Разум кричал дурным голосом: «Жди в ресторане! Не смей с ним подниматься! В номере есть две самые опасные вещи — кровать и закрытая дверь». Сердце же ныло: «У вас осталось всего два дня. Вычти из этого сон, душ и прочие ежедневные ритуалы — останутся жалкие часы. Пойдём с Глебом, продлим счастье аж на целых тридцать минут».

— Я с тобой, — взяла его под руку, хоть и понимала, что сильно рискую, но сократить наше время, которого и так осталось катастрофически мало, просто не смогла.

В номере Нечаев сразу сел за письменный стол и открыл крышку ноутбука. Я же тщательно обследовала пространство. А Шестаков, оказывается, жмот. Наши с ним номера безусловно отличные, но им далеко до номера Глеба. У него не одна комната, а целых три. Плюс балкон — не такой, как у меня шириной в полтора метра, а настоящая терраса с потрясающим видом на горы. У меня же из окна видно только другой корпус отеля.

Ещё у Глеба в номере гораздо чище. Но тут, конечно, его заслуга: он убирает вещи по местам, а не бросает их, как я, где попало. На моём комоде навалена целая гора: зарядка, фен, косметика. А у Глеба ничего нет, кроме одного-единственного клочка бумаги.

Я бы прошла мимо, листок как листок, небольшой, квадратный, для заметок, на котором было что-то написано круглым и корявым почти детским почерком, но взгляд зацепился за цифры: 402 и 403. Числа как у наших с Шестаковым номеров. Заинтересовалась, подняла листок и прочитала «402 — Шестакова Елена Игоревна. 403 — Шестаков Игорь Сергеевич».

— Это что за листок? — спросила я у Нечаева, помахав бумажкой.

Глеб поднял голову, прищурился, потом на его лице появилось узнавание, и он с улыбкой пояснил:

— Это, видимо, Артём оставил. Помнишь, я говорил? Когда ты нас чуть в травмпункт не отправила, я попросил парня узнать, кто ты и в каком номере живёшь.

Я буквально физически ощутила, как во мне поселилась смертельная тоска и изнутри начала отравлять. Всё это время Глеб говорил правду. Он не притворяется ни сейчас, ни тогда. Каждое его слово, каждое признание, каждый поцелуй были искренними, настоящими

Лучше бы мне никогда не находить этот листок. Пусть бы я и дальше сомневалась в искренности Глеба, расставаться было бы легче. Как теперь жить, зная, что не только я люблю его — но и он меня?

Даже не поняла, как очутилась возле письменного стола, рядом с Глебом. Меня привела к нему непреодолимая потребность немедленно оказаться в его объятиях, почувствовать его тепло, ощутить вкус его губ. Он изучал документы, но я всё равно забралась к нему на колени и крепко поцеловала.

— Неожиданно, — шепчет Глеб.

Он не просто так удивился. Раньше я никогда не делала сама первый шаг, не целовала его, не прижималась, не обнимала, вся наша нежность и ласки случались исключительно по его инициативе.

— Но приятно? — спрашиваю я, когда отрываюсь от его губ, чтобы вдохнуть.

— Не то слово.

Провожу ладонями по его плечам, по спине, ощущаю под пальцами силу и тепло его тела, вдыхаю запах В этот момент внутри меня всё кричит: «Да плевать! Плевать на собственные запреты!»

Я его люблю. Впереди неизбежное расставание. И не на время — а на вечность. Всё, что у меня от Глеба останется — это воспоминания.

И я хочу сохранить их как можно больше, включая нашу первую и единственную совместную ночь.

Приняв решение, тут же начинаю воплощать его в жизнь. Уже не просто обнимаю, целую, ласкаю, я провоцирую Глеба на большее — откровенно, без стыда, без оглядки. Он это чувствует, распаляется за секунды, но вдруг немного отстраняется от меня и, тяжело дыша, спрашивает:

— Ты уверена? — его голос звучит хрипло и низко.

— Как никогда, — отвечаю я, без сомнений стягиваю через голову рубашку и отбрасываю её в угол.

Нечаев смотрит на меня потемневшим взглядом, а я опять впиваюсь в его губы нетерпеливо и жадно. Мои ладони скользят по его затылку, зарываются в волосы, его руки сжимаются на моей талии, притягивают ближе. Он отвечает мне тем же голодом, той же жаждой, что кипит внутри меня. Мы наслаждаемся друг другом так, словно оба знаем, этот момент больше не повториться. И от него нужно взять всё, выжать до последней капли.

Глеб поднимается вместе со мной и, не разрывая поцелуй, несёт до кровати, аккуратно опускает на матрас, наваливается сверху и, глядя в глаза, шепчет:

— Я тебя люблю.

Его признание ударяет под дых. В груди одновременно нестерпимая боль и блаженство. Я улыбаюсь ему сквозь слёзы. Его слова — это абсолютное счастье, от которого хочется кричать. И одновременно агония, после которой я точно знаю мне себя уже заново не собрать.

— И я тебя люблю, — обхватив его лицо ладонями, отвечаю я так же тихо, но твёрдо:

Ночь растворилась в поцелуях, в нежном шёпоте, в срывающихся стонах, в прерывистом дыхании, в сплетении наших горячих тел Она стала самым сладким и одновременно самым горьким моментом моей жизни.

Глеб давно и крепко спит. Мне же совсем не до сна. Я пригрелась у него на груди, чувствую, как бьётся его сердце, слышу размеренное дыхание и рассматриваю его умиротворённое лицо. Любуюсь уверенным подбородком, прямым идеальным носом, чуть приоткрытыми чувственными губами и умиляюсь длинным густым ресницам, что нет-нет да слегка подрагивают. Глеб, видимо, видит сон.

Уже через несколько часов мне придётся навсегда уйти из его жизни. Эта мысль буквально вырывает из груди сердце и причиняет такую нестерпимую боль, что хочется с остервенением биться головой о стену и орать во всё горло. Но я лежу неподвижно и, стиснув зубы, терплю. Всё, что я себе позволяю — это изредка всхлипывать носом и часто-часто моргать, высушивая накатившие слёзы.

Как мне теперь жить без него? Зачем открывать утром глаза, подниматься с постели, есть, пить, работать, учиться, если больше я никогда его не увижу?

Никогда не услышу его голос, никогда не дотронусь до него, никогда он мне больше не улыбнётся, никогда никогда

Чувствуя, что я на пороге истерики, ещё немного, не сдержусь и разрыдаюсь. Осторожно поднимаюсь, выскальзываю из кровати и запираюсь в ванной.

Там меня сразу начинает ломать. Сначала я сгибаюсь пополам, а затем падаю на колени и с надрывом и хрипами вою. Нет, негромко, звук голоса я давлю. У меня нет такой роскоши, как страдать открыто в полную силу.

Сколько времени я провалялась на полу, извиваясь, корчась и давясь рыданиями, не знаю. Но когда более-менее успокоилась, встала и открыла в кране воду, чтобы умыться, глядя на своё бледное измученное и зарёванное лицо в отражение зеркала, я с вызовом и отчаяньем прорычала самой себе:

— Да пошёл этот Шестаков!

Глеб проснётся, и я ему всё расскажу. Всё как есть, от начала и до конца. И пусть он потом сам решит, гнать меня в шею или дать нам ещё один шанс.

Глава 9

Решение признаться Глебу принесло невероятное облегчение, будто сбросила со спины многотонный груз, даже плечи невольно расправились, дышать стало легче и в голове прояснилось.

— Е-моё, — сокрушённо вздыхаю, глядя на своё отражение.

Красные, заплаканные глаза, опухший нос, кожа на груди, покрыта неровными пятнами Вид у меня, прямо скажем, очень не очень. Выгляжу жалкой, несчастной, разбитой.

Перед непростым разговором с Нечаевым надо бы придать себе хоть какой-то товарный вид, иначе буду чувствовать себя неуверенно и не смогу всё правильно ему объяснить.

Пока есть время, наведаюсь в свой номер. Приму душ, уложу волосы, подкрашусь, переоденусь Заодно соберу чемодан. Естественно, возьму только свои вещи, к тем, что покупал Шестаков, даже не прикоснусь.

Да-да, готовый чемодан жизненно необходим. Как только вскроется правда, Шестаков однозначно пнёт меня из номера коленом под зад. Не исключено, что и Глеб так же поступит, если не поймёт и не простит. В таком случае я вылечу из отеля так же стремительно, как пробка из бутылки игристого.

Выглядываю из ванной, Глеб по-прежнему безмятежно спит, только теперь вместо меня обнимает мою подушку. На несколько секунд замираю и любуюсь им, мысленно делая своего рода фотографию — на тот случай, если всё закончится не так, как мне бы хотелось.

Затем с величайшей осторожностью, на цыпочках, словно сапёр на минном поле, брожу по комнате, собираю свою разбросанную одежду. Благо ночь лунная, и на территории отеля круглосуточно горят фонари, иначе бы пришлось подсвечивать телефоном. С ворохом вещей выхожу из спальни в гостиную, плотно закрываю дверь и одеваюсь уже спокойно, не боясь разбудить Глеба.

Через пару минут вставляю ключ-карту и открываю дверь своего номера — где горит свет. А гореть он может лишь в одном случае, если в номере находится кто-то с ключом, потому что без него все электрические приборы автоматически выключаются.

— Я позволю ему разве что дотронуться до края моей одежды, так, кажется, ты говорила? — со злой усмешкой тянет Шестаков.

Он сидит в кресле возле окна, в руке держит бокал, рядом на столике початая бутылка чего-то явно крепкого.

Изображать оскорблённую невинность не стану — не имеет смысла. По мне сразу видно, что мы с Глебом полночи далеко не в шашки рубились, и я позволила ему гораздо больше, чем просто подержаться за край одежды. На затылке — начёс из волос, губы припухли от поцелуев Да по мне даже не столько видно, сколько чувствуется, что предавалась греху.