Наталья Смирнова – Путешествие в обратно… Рассказы, провинциальные байки и одно сценическое действие для двух человек (страница 7)

– Мы себе только позволили смеяться, где хотелось.

– А как тебе это всё в голову пришло?

– А вы позанимайтесь своими внучатами, как я. Сказки я им не просто читала, а рассказывала с комментариями и потом вопросы задавала. И вот однажды младшенький меня огорошил: «А где у Колобка папа с мамой?» Вот вам и результат.

На этом рассказе вечер не закончился. Было жалко расходиться после такого. Но у нас часто происходят вещи не совсем предсказуемые и обычные. Вот вам и жизненный опыт!

– Наташка! Почитай ещё чего-нибудь из последнего!

– Из последнего ничего интересного нет, но есть из старого. Это я давно написала, только очень как-то зло, хоть и хорошим языком и в своём стиле. Заранее предупреждаю, что это не о моей маме, которую вы все помните, а о поколении наших мам, дореволюционного рождения и послереволюционного житья. Хотите?

Хотим! Хотим! – зазвучало довольно дружно.

– Только подождите, я текст найду. Наталья покопалась в компьютере.

– Ну, давайте, слушайте. Назвала я этот рассказ «Старость дамы», а первое название было «Дама». Посвятила это дело Ингмару Бергману, сюжет уж больно в его стиле.

Старость Дамы

Часть первая

Я эту семью знала давным-давно. Мы дружили домами, сначала дружили родители, а потом как-то плавно дружба эта досталась и нам, их детям. Подруга моя была всю жизнь занята по самые уши, а тут опять надо ехать на дачу. На даче со старой матерью сидит сиделка, ей этим летом исполняется девяносто лет, матери, конечно, если вы меня правильно поняли. Сиделка была вполне молодой и энергичной женщиной. А Дама хоть и преклонных лет, но с характером. Характер этот достался ей от режима. Сталинского. Это поколение дочь Дамы называет поколением уродов. Моральных. Уродское время изуродовало целое поколение женщин, а не мужчин. Мужчин повыбивало на войнах и в лагерях. Вернее, в другом порядке – сначала в лагерях, потом на войнах, а потом, справедливости ради скажем, снова в лагерях. Кого не повыбивало во время или после войны, те прибрались чуть попозже, успев наделать послевоенных детей, которые и ухаживают за своими матерями. Мужики их избаловали совсем, хотя бы тем, что выбрали их в послевоенной сумятице, устав от войны и безбабья на фронте.

Заботу о себе Дама, любящая себя в этой жизни больше всех, принимала как должное, что вызывало глухое раздражение ее дочери и сына. Сын был старшим и давно не вмешивался ни во что. А вот дочь была погружена в заботы о матери по самое некуда. Сказать, что это не доставляло ей никакого удовольствия, не сказать ничего. Откуда у этих вечных членов партии и правительства было убеждение, что им все должны? С неба упало или с последним дождем? Дама любила вкусно и обильно поесть. Ей было абсолютно все равно, откуда что берется. Можно подумать, что всю свою жизнь она ходила в шелках и бархате, ела в ресторанах икру черную чаще, чем красную, семгу, а не пикшу, а дома ничего не делала, сложив руки на животе, а губы бантиком! Совсем нет! Барыня наша всю жизнь проработала, как каторжная, при этом работу свою любила. Это была наука о микробах. Работа была важна стратегически, так как микробная станция и лаборатория при ней тщательно охранялась государством. Отсюда и важность.

А дочь была с гипертрофированным чувством долга. Она знала всегда, что мать это мать, никуда от нее не деться, что должна она ей, за сам факт своего рождения по гроб жизни. Гроб жизни, судя по всему, маячил уже недалеко, так как ей самой было довольно много лет. Сил не хватало ни на что, эмоции куда-то делись, но неизбежность заботы о матери, даже в большей степени, чем о совсем выросших детях продлевали иллюзию активной жизни. Дочери не давала покоя одна мысль: нет ничего более извращенного, чем изменение ролевых семейных функций между родителями и детьми. В последнее время старые родители с удовольствием садятся на плечи престарелых детей и играют в дочки-матери, только наоборот. Капризные, требовательные, не желающие знать, что сколько стоит, потерявшие «гробовые» в девяносто первом, а остатки в девяносто восьмом (спасибо младореформаторам и К), оставшиеся жить в полное удовольствие и не заботящиеся ни о ком, кроме себя любимых, старики и в голове не держат, что век их детей тоже отмеряй.

Сегодня надо было ехать на дачу далеко от Москвы. Слава Богу, теперь продукты везде есть, и в дороге можно почитать неизбежный детектив. Сумки не надо будет наполнять в привокзальных магазинах, все можно купить в том самом городке, который приютил сначала семью отца, а уж потом распахнул широкие объятья его детям. Брат от дачи не отказался. Ему пришлось выплачивать ее стоимость в полном объеме той половины, которая по государственной справедливости досталась ему после безвременной кончины отца. Советская власть делила имущество по строго определенным правилам, раздевавшим наследников догола. Но мы, собственно, не о том. Что такое старость и когда же, черт подери, она начинается?

В последнее время Дочь, испугавшись самое себя, переступив через многочисленные внутренние барьеры, научилась «отбрехиваться», отвечать Даме, а та на дочерние выпады не реагировала никак. Какая несправедливость! Когда-то были и другие времена в том далеком прошлом, которое можно назвать плюсквамперфектумом, то есть давно прошедшим или прошедшим, которое случилось раньше другого прошедшего действия. Так вот, давным-давно Дама позволяла себе вопли почище Водоплясовых, но только тогда, когда приличных людей вокруг не было. Она любила раздавать пощечины, копаться в чужой переписке, надолго обиженно замолкать, злословить, перемывать кости знакомым и родным, чавкать за столом, не пользоваться салфетками, после обеда вынимать челюсть искусственную и, облизывая, чистить её, редко стирать белье и категорически не любила домашнего быта. Слово «Я» было основным в разговорах личных и телефонных. Оказывалось, что именно она сделала все в жизни безвременно умершего мужа и не умерших, к счастью, детей. А то, кто бы за ней тогда ухаживал, выхаживал в больницах, присматривал каждодневно? Самое ужасное было время, когда Дама садилась к телефону. После её восьмидесяти, при явно подтертом пирамидальном слое или, как его называют, усиленном пресенильном состоянии, телефонные разговоры превращались в пытку для всех домочадцев. История жизни всей семьи в Дамской интерпретации повторялась раз по десять подряд, и это самое малое. Подруг с годами повыбивало теткой с косой, количество разговоров уменьшалось, но не уменьшалась интенсивность чувств и личной заинтересованности в разговорах. Слово на том конце провода не давалось никому, звучала только Дама. Она знала, кто сколько и что съел за завтраком, обедом и ужином. Содержание шифоньеров и гардеробов (она очень любила эти слова), шкафов и тумбочек, сервантов и книжных полок…

Вот тут мне попалась книга рассказов Людмилы Улицкой с ее «Пиковой дамой». Улицкая уже все сказала, мне нечего добавить, а повторяться не хотелось бы.

Часть вторая

Но потом всё-таки захотелось дорассказать эту историю, время прошло, и обстоятельства изменились. Её не стало в 100 лет. Представляете! Супер, а не жизнь. Дочери, подруги моей, не стало несправедливо рано, ещё тогда, когда Даме было 88, а сын ушёл из жизни ещё раньше, как это обычно случается с мужчинами. Потеря, конечно, даже две, но у Дамы мысль одна: «Что со мной-то будет?» А что же дальше? А дальше – тишина!

А дальше дом престарелых хорошего качества. За отдельный блок была отдана государству квартира, в которой Дама прожила всю жизнь. В доме презрения ей жилось вполне сносно, никто к ней не приставал и не донимал вопросами. Ей очень повезло на «контингент», глухой, слепой, с потерянной памятью на вчерашние события. Еды хватало, на пенсию можно было докупить всяческой вкуснятины. Да много ли старушке надо? Еда есть, медицинские работники под боком, комнаты убираются бранчливыми тётками безропотно. Это она так думала об этом с благодарностью к обстоятельствам сама. Она ни о ком не скучала и никого не вспоминала. Не потому, что болезнь Альцгеймера или просто старческая потеря памяти благодарно накинулись на ослабевшие мозги королевны. Ей было хорошо самой с собой, любимой. За стенами шла новая жизнь, что совсем не изменило её привычек. Ей необходимо было делиться с народом своими глубокими мыслями и интересными воспоминаниями. Теперь свою жизнь можно было подправить и очистить от некоторых шероховатостей быта и исторических несправедливостей. И никто не может сделать ей замечание, что, мол, всё было не совсем так или совсем не так, никто не поморщится от тысячи раз слушанного. Свидетелей нет ни одного. Вот когда началось настоящее счастье бытия.

В дом к старикам приезжали молодые начинающие актеры, им показывали старое кино. Иногда это были начинающие парикмахеры, которые с радостью тренировались на седых головах. Библиотека была вполне сносной. Аудиокниги даже были. Но книги книгами, радио она тоже слушала по вечерам, и главным в её последнем десятилетии были благодарные слушатели. Вечерами после постного ужина и стакана кефира они собирались в фойе – и начиналось! Люди просто не знали, с кем связались. Она переговорила всех. Вся жизнь была пересказана в подробностях и деталях. Было столько всего придумано и приукрашено. А ведь, справедливости ради надо сказать, жизнь и вправду была интересной. Столько событий уже просто потому, что жизнь была неприлично долгой. Самое в этой ситуации странное, что она никого не раздражала, всем собравшимся вокруг нравилось слушать её рассказы, им было приятно, что вот кто-то так долго и разумно живёт, что у кого-то всё хорошо и гладко, а прошлое – так просто сказка какая-то! А кто-то глуховатый не сильно-то и прислушивался к речи этой статной Дамы. А как она одевалась! Это могло быть панбархатное платье с высокими плечами по моде послевоенных лет. Иногда она надевала брюки и красивую кофту, но никогда халат. У неё было много украшений, которые не лежалее втуне, а украшали её каждый день. В этом отношении она была большой молодец.