Наталья Смирнова – Путешествие в обратно… Рассказы, провинциальные байки и одно сценическое действие для двух человек (страница 5)
И вот я, единственный ребёнок в странной семье. Почему странной? Я отца всё время жалела. Он был такой тихий, не скандальный, весь в себе. Он, по-моему, не понял, почему не только женился на маме, но и почему я появилась. О чём мы говорим? Вспомни – нет полиэтиленовых пакетов, ни с ручками, ни без ручек. Какие компьютеры?! Телевизоров не было!
– У меня был. «Ленинград».
– Так это у тебя! Ты у нас из состоятельных! А у нас ни у кого не было. Ни пакетов, ни телевизоров, все живут по коммуналкам, в магазинах покупают сыр и колбасу по двести граммов и просят их порезать, радио – одна программа, что – перечислять? Платьев – одно на одну, о политике не говорит никто, в каждой семье кто-то да сидит, Солженицына ещё не напечатали даже в самиздате! Жуть! Ладно, не продолжаю. Тебе чайку подлить? Хорошо, не надо, так – не надо. О чём это я? Да! Семья в глухой деревне где-то в Белоруссии, недалеко от Жлобина. Какая-то изба, чистая внутри и грязная в сенях. Там же место для домашних животных, и запах от них – телёнка, коз, кур и гусей, очень даже впечатляющий. Но мама терпит. Тут я понимаю, что что-то происходит. Папик иногда покрикивает, мамулик не возражает. Представляете! Это моя-то мама, вы же её помните! Погода-самая расхорошая. Ходим купаться и загорать, рядом река Речица. Папа ходит на рыбалку, на охоту не ходит. Прожили мы где-то недели две. Я отдыхаю, перезнакомилась с местными девчонками и мальчишками, они мне показывают окрестности, ходим с ними за грибами и ягодами. Жизнь как-то наладилась. Меня, по привычке никто не донимает. И вот однажды меня мама строгим голосом зовёт с собой после ужина. Она всю жизнь потом включала этот строгий, не терпящий возражений, тон. Мне надо с подружками бежать, а тут: «Выйди со мной!» Бедный папа подался весь вперёд и хотел что-то сказать, но не посмел.
А лучше бы сказал. Мама меня вдруг отвела в уборную, на улице такая уборная, отвратительная шаткая, вонючая, никогда не мытая, с дверью, которая едва держалась на петлях. Я понять ничего не могла. Мама торопливо закрыла за собой дверь, набросила крючок, и мы остались в этом безобразном, отвратительном, помещении. Доски прилегали неплотно одна к одной, в полу две дырки. И тут она меня огорошила тем, что они с папой разводятся, что они решили жить отдельно друг от друга. Мало того – она сообщила, что больна раком, что через полгода её не станет. Представляете? Нормально?! Я на себя тогдашнюю смотрю и мне себя так жалко! Мама продолжает: «Ну, с кем ты останешься? С отцом или со мной?» У меня мозги расплавились мгновенно. Сразу и бесповоротно. Что сказать в такой ситуации? В голове только одно: «С тобой – не хочу! Мне будет плохо! А как же папа, моё счастье и радость?»
Замкнутое пространство деревенской уборной, два «очка», в которые я боялась свалиться – (одно неверное движение и ты там, в этой жиже), нависшая надо мною мама, которой уже через полгода не будет на свете, необходимость дать ответ сейчас же – ужас из ужасов, кошмарный ужас, а не просто страх! Ну, вот, что бы вы, девы, сказали в такой ситуации? А? Единственное, что я знала точно, так это то, что скажу: «Да, конечно, я останусь с тобой!» Не могла же я бросить маму в такой ситуации. Это потом, спустя годы я поняла, что не я была нужна, ей надо было оторвать меня от папы, хотя бы вот так, на словах, в осознаваемом мною, ребёнком, пространстве предательства: «Ты же понимаешь, я умру через полгода, и ты вернёшься к своему любимому папочке». Это не сказано вслух, но продумано вполне конкретно и внятно. Господи, как же мне было трудно! Мне и теперь об этом рассказывать очень сложно, просто непереносимо. Давайте, девушки, выпьем! Нет, нет, мне водки. Для чего рассказываю? Для того, чтобы освободиться от этой муки, если хотите. Мама получила от меня заверение в том, что я остаюсь с ней, при этом пообещала мне, что папе о нашем разговоре не скажет. Я оказалась «хорошей девочкой». Вы не представляете, как мне тогда, в этом клозете, было сложно и непереносимо трудно вырвать из себя слова: «Да, конечно, с тобой!» Совсем «не конечно». Будь я старше и опытнее, я бы увидела, что мама не волнуется нисколько, глаза её пытливы и взгляд твёрд, что голос её не дрожит и слова выбраны не случайные. А потом, спустя годы я поняла, что она всё папе рассказала, прикрылась мною как щитом, и шантажировала потом его тем, что я сразу согласилась жить с ней. Мне кажется, что про неизлечимую болезнь она в разговоре с ним умолчала. Мне это привиделось вчера, совсем перед рассветом, когда ты уже не спишь, но ещё не бодрствуешь. Я поняла, как и чем можно было воздействовать на папу, который тогда, был влюблён в другую женщину, что мне теперешней вполне понятно. Вот она, твоя дорогая дочечка, полюбуйся, она уходит ко мне, а не остаётся с тобой. Получи и пойми – чего она стоит, детская любовь. Как и взрослая, кстати. А ведь столько лет прошло! Почему-то я к этому возвращаюсь последнее время. С горы уже спустились, высоты остались в далёком прошлом.
Родителей уже на свете нет давным-давно. Они прожили вместе ещё довольно много лет. Внешне всё было нормально, но клозета я этого не забывала, да и родители отдыхали потом всегда врозь. В сентябре папа уматывал на охоту, а мамин маршрут всегда пролегал на юг, в Крым или на Кавказ. Ну что – вопросы или комментарии будут? Как они, наши родители врозь или по отдельности принимаются кроить наши жизни, решая за нас, что хорошо, а что плохо. Только для кого? Для нас или для них?
У меня ведь тоже своя вина есть. Какая? Развод, когда я, а не Пупкин за меня, приняла решение уйти от первого мужа с двумя мальчиками. Их ведь потом воспитать надо было! Решение-то приняла, другого тогда быть не могло, а потом всю жизнь тушила в себе пожары вины перед детьми. Или это я придумываю? Материнская ответственность перед детёнышами выше всяких поздних рассуждений. Но где-то в мозжечке сидит: а если..?
– Что ты? Какое может быть «если…», включилась Наталья. Всё как случилось, так и случилось. И десять раз ты права, что ушла тогда – вон какая выковалась, ответственная и надёжная! И парни у тебя классные! Что за дела!
За столом вдруг все засуетились, чаю стали подливать в уже наполненные чашки, конфеты расхватывать, печенье друг другу предлагать…
Уж больно откровенна была их скрытная обычно подруга. Никогда ничего подобного они от неё не слыхали, да и не услышат, это точно.
История № 4
О нашей наступающей старости
А теперь, девы! Дайте мне слово! – вступила молчавшая весь вечер и внимательно слушающая подруг Татьяна.
– Я поняла одну очень важную вещь.
– Дожили! Эта тётка поняла в конце жизни одну вещь! А как с остальными? – ехидно подъелдыкнула Люсёк.
– Ладно тебе! Я всё-таки продолжу. И не надо меня прерывать, я вас внимательно слушала. Старость – это когда тебя больше никто не любит, или любит, но не так, как ты этого, по-твоему, заслуживаешь или как тебе этого хочется. Может, тебя неосознанно любят внуки. Дети тоже любят, но это любовь-ответственность, исправительная какая-то. Они начинают снисходительно делать тебе замечания типа: «Опять Вы, мамаша!» или «Опять Вы, маменька!» Что-нет, что ли? С невестками и зятьями отношения складываются и налаживаются до такой степени, что они часто позволяют себе вольности недопустимые. Вот-вот – как с мамой или с папой. А ты и не знала, что на тебя можно повысить голос или просто обращаться как с надоедливой мухой. Учишься молчать. Учишься не реагировать. Получается с трудом, ведь так ведь?
А бабушкинско-дедушкинская любовь к внукам – это, в прямом значении, любовь безусловная и безответственная, когда не ставятся и не определяются, даже внутренне, никакие для неё условия, когда ни за что, по большому счёту, не отвечаешь. Условий нет, ответственности нет! Приходит время, когда ты можешь, наконец, любить, не ожидая навстречного чувства, не отвечать ни за что глобальное, не брать на себя ответственность кроме той, что простирается в сторону синяков, шишек и ссадин. Ты беззаветно тратишь на детишек-внуков всё своё свободное время, не торопясь никуда. Ты уже точно знаешь, что работа подождёт, что она не волк и в лес не уйдёт, что она не Алитет и в горы не умотает. (Был такой роман когда-то «Алитет уходит в горы»). Ты смотришь на часы только потому, что скоро деткам спать, есть или гулять. Ты всерьёз ждёшь, когда наступит лето, и дражайшие чада приезжают к тебе на дачу из Москвы, и наступает твоё время: родители твоих ненаглядных внуков только и ждут возможности смыться домой. Тёплые тельца, пахнущие молочком, принадлежат тебе полностью. Не заросший пока родничок, подопревшая попка, синяк на лбу, царапины на ручке – всё это твоё. Ты ничего не жалеешь для них из того, что у тебя есть.
– Спи, мой золотой ребёночек, спи, родной! Заснёшь, а я пойду посмотрю телевизор, почитаю, или сяду стихи посочиняю в своё удовольствие. – Где мама? Где папа? – На работе, деточка! Вот счастье-то! – Когда они приедут? – Не знаю, моя радость!
А потом внучата начинают подрастать и разговаривать. Странным образом успехи собственных детей пролетели в твоей молодости мимо, как и множество разных собственных успехов. Ты ещё сама молода и полна радужных от жизни ожиданий. Это, правда, быстро проходит. Но какое же это счастье, когда дитёнок начинает разговаривать и соображать по-настоящему. «Иди, моё солнышко, пописай на дорожку!»-«Нет, бабуля, я уже на горшочек пописала!» Пока они трогательно маленькие, ты можешь их истрогать (извините за тавтологию) и истискать в полное своё удовольствие, которое в науке называется тактильным. Оно, дитё, сидит у тебя на коленях спинкой к твоему животу, головёшка – под подбородком, ты держишь его мягко и настойчиво в кольце рук, чтобы он не унёсся по своим детским неотложным делам. И ты читаешь ему те сказки, которые выбираешь сама. И вот тут возникают проблемы этического толка.