Наталья Смирнова – Путешествие в обратно… Рассказы, провинциальные байки и одно сценическое действие для двух человек (страница 4)
Знали не все, но девушки закивали дружно головами, не раскрывая рта, боясь вспугнуть Лизаветину откровенность.
– И вот приходит Витёк с чемоданчиком-дипломатом. Тогда они только-только появились. Мужики с ними ходили не все, а те, кто ходили, гордились необычайно. Самый цирк был в том, что Витёк был на голову ниже меня, что совсем не снижало его мужских достоинств, в койке все одного роста.
– Лизавета, не опошляй! – донёсся с места голос.
– Ой, ладно вам! Деловые! Вот он приходит, весь такой разэтакий, с дипломатом. Дура, ты! Он один пришёл, в руках был не мужик-дипломат, а чемоданчик такой. Ты чего, спишь, что ли? Проснулась! Направляется прямо в комнату, ставит чемоданчик на стол, раскрывает его, а там – чудо из чудес! В красном бархате инструменты для ремонта моего телевизора. Там ещё были лампочки всякие с разными названиями по цоколю. Красота и потрясающий запах новой вещи. Видели бы вы, как бережно он всё это богатство раскрывал и мне показывал! В бархатных ячейках аккуратнейшим образом все разложено, сгруппировано. «Супер!» А он весь такой гордый-разгордый из себя, просто лопается от этой своей гордости! Правильно делал, что лопался, он на это право имел полное, такое же, как и на моё особое внимание. Квартира, как вы помните, была у меня в те поры однокомнатная, но кухня была большая и доброго слова стоила, там можно было и поесть и поспать. В ней и стол, и стулья, и диванчик заветный вполне помещался. Пообедали мы в полное удовольствие, кота из кухни выгнали, чтобы не мешал такому сладкому единению душ и тел. После этого эксклюзивного единения я осталась мыть посуду, а Витёк пошёл отрабатывать мои незамутнённые меркантильными соображениями ласки. И вдруг я слышу не крик, а рёв: «Убью, сволочь!» Мне в голову сразу не пришло, кто этой сволочью являлся. Вроде, всё было хорошо. На себя подумать я не могла, сын – у родителей. Выхожу я, девочки, в комнату, благо идти недалеко. Витёк стоит у стола, глаза из орбит вылезли, руки трясутся и протянуты к чемоданчику. Я подхожу, и первое, что бросается в глаза, не поверите, чемоданчик по самые верхние бровки залит водой. Откуда, думаю? Откуда столько воды? Кто-нибудь забрался в наше короткое отсутствие? Нет – окно закрыто. Открыта только форточка. Потом ощущаю сильный запах кошачьей мочи.
– Ладно тебе, моча кошачья не пахнет, пахнет ихний секрет, то есть секреторные выделения, а не тайна.
– Какой секрет?! Пахнет моча!
– Девочки, оставьте! Кот мой, Барсик, пока мы предавались утехам любовным, выразил свою ненависть к моему ухажёру таким вот образом – написал (с ударением на И) точно в дипломат. Но скажите, откуда в тщедушном кошачьем теле нашлось столько мочи? По бровки налил! Я тут стала Витька утешать, а сама не знаю, как донести всё это хозяйство к раковине, чтобы вылить. Всё прямо у бортиков плещется. Кота нигде не вижу, хотя ищу его глазами вместе с ухажёром, чтобы убить на месте. Кое-как донесла чемоданчик до раковины, не побрезговала, вылила прямо в неё. Но бархат-то, бархат был настоящий и удержал много влаги. Как же я Витька утешала, но он был неумолим:
– Барсика, мерзавца такого, надо убить, уничтожить, на крайний случай – выгнать навсегда из дома, чтобы глаза мои его не видели. Но кот испарился сам, думаю, что через форточку, а, может, и через закрытое окно или стены – не знаю! А друг мой сердечный засобирался и быстро-быстро смылся, даже не попрощавшись. Оскорбительно, конечно!
– И телевизор не починил!
– Девочки! Это была наша последняя встреча. Он больше не пришёл. Витёк, конечно, а не Барсик. Барсик приполз поздно вечером. Через окно? Нет! Не через окно! Я уже смирилась, провинился – и убёг! Ложусь, девки, спать. Сон, как вы понимаете, тревожный. Кота, конечно, жалко, но ещё больше жальче непочиненного телевизора и исчезнувшего ухажёра. Мысли всякие в голове. Вдруг у двери входной слышу сопение и какую-то возню. У Витька ключа от моего дома не было. Думаю, может он вернулся? Встаю, иду босиком к двери, прислушиваюсь. Пыхтит вполне натурально. А дверь у меня была по тем временам просто роскошная – обитая снаружи кожзаменителем и с глазком. Таких ни у кого в нашем подъезде не было. Смотрю в глазок, а на меня оттуда смотрит огромный синий глаз. Нет, не Витёк, у него, во-первых, не синий, а во-вторых – не огромный. Кто-то продолжает пыхтеть за моей дверью, надо двёрку-то приоткрыть. Боюсь, но приоткрываю. Не поверите – Барсик взобрался по моему кожзаменителю и смотрит в глазок. И смех и грех! Думала, умру со смеху! Висит и смотрит на меня. Оторвался от двери и в дом шасть – поесть. На кухне у него лежал свой кус мяса. Ему я никогда не отказывала. А в этот раз в миске была двойная порция – ему досталось из Витиной тарелки. Вот такой случай из моей жизни. Долго одна я не осталась. Витёк, правда, даже не перезвонил, мы расстались навсегда. Но вы-то знаете – свято место пусто не бывает.
Про «свято место» все знали распрекрасно. Секреты личной жизни в их кампании не были тайной за семью замками. Девушки уже хорошо выпили. Такое случалось в их загородной дачной жизни. Благо, идти домой было недалеко. Щёки раскраснелись, глаза горят, языки, правда, ещё не заплетаются, но уже развязались. И вдруг одна, самая с виду тихоня решила взять слово.
История № 3
Печальная
– Девочки! Дайте слово! Вот дети наши выросли, живут своим умом, нас не спрашивают, нам многое не нравится, но я вот, например, помалкиваю в тряпочку.
Это вдруг заговорила Светлана, строгая, как всегда и неожиданно решительная в своём порыве.
– Ой! Это называется «Помалкиваю!». Умираю! Да ты лезешь во все дырки их и так не очень-то весёлой жизни. Попробуй, поживи с тобой день ото дня!
– А вот ты и попробуй пожить с взрослыми детками и своими внуками!
– Ладно, я не об этом! Лизаня вас повеселила, а я расскажу рассказ печальный, наводящий на мысли. Никогда и я вам это не рассказывала. Вопрос в том, насколько отношения родителей влияют на «окружающих» детей. Дети живут своей жизнью, не обращая внимания на проблемы родителей. Родители могут сколько угодно выяснять отношения, их дети это в голову не берут. Мне так кажется. Я всё время думаю о том, как часто родители ломают судьбы детей, не спрашивая их на то не только разрешения, но и что они на эту тему думают. Вот пример Марины Цветаевой и Сергея Эфрона. Сергей Эфрон остался за границей после революции, жил себе в Чехии, не давая о себе знать, учился в университете, но так и не выучился. Спасибо Эренбургу, это он привёз Марине весть о живом студенте, отце живой Ариадны и неживой Ирины. Вот печальная судьба! Марина выехала за границу, увозя свою дочку в эмигрантское тоскливое существование. Она же, дочка, спустя годы сама приняла решение выехать в Советский Союз в самое неудачное для этого время (1938 год!) судя по всему под влиянием евразийских идей своего отца? Кто знает!? А потом туда же Марина увозит сына, не спросив толком, хочет он этого или нет. И чем это кончилось – сплошной катастрофой. Я купила двухтомник, посвящённый Георгию Эфрону с его литературными штудиями, письмами, дневниковыми записями. Прочитать не смогла – обрыдалась на первых страницах. Бедный мальчик! Вот вам роль родителей в решении «детских», то есть собственных детей, проблем, принимают решения, не спрашивая, а могли бы и спросить.
Ну а теперь давайте про печали. Вот у меня в моём детстве случилось один раз пренеприятное событие. Наплевать и забыть? Но ни наплевать, ни забыть по сию пору не могу. Только не прерывайте, а то я до конца не договорю.
Родители вдруг собрались ехать отдыхать вместе. Это было невероятно. Они отдыхали всегда врозь, каждый ехал в свою сторону. Мне теперь ясно – они так надоедали друг другу за год, за долгую и нескончаемую зиму, что где-то в июле – августе они исчезали. Мама – на Черное море, папа – на охоту. На охоту с друзьями. А тут вдруг так неожиданно – вместе! Но самый цирк в том, что они (совсем уже «вдруг») взяли меня с собой, а поехали в Белорусские какие-то леса на папину охоту. Друзей он, против обыкновения, не взял. Попали мы в абсолютно глухую деревню.
– А тебе сколько лет было-то?
– Мне? Лет 13 было, пожалуй. Совсем я была дура дурой. К родителям не привыкла. Я их просто не знала. Они оба с утра до вечера на работе, в воскресенье меня к бабушке отправляли. Они для меня были люди родные, но абсолютно чужие. Маму я боялась страшно. Что-то мы сегодня о детстве вспоминаем…
– А как же любовь к родителям?
– А как же материнская любовь? Я всегда знала, что ей мешаю, что раздражаю её своим присутствием. Она не была со мной ласкова, нежна и внимательна, скорее суха и недоступна. Мама почему-то считала, что меня должны были воспитать детский сад, школа, пионерская и комсомольская организации. Она была права по-своему. Ленин с Крупской, не отягощённые собственными детьми, раздали советы по этому поводу ещё вон когда, ещё до двадцатого года! Время послевоенное не было мягким. Люди иногда просто голодали, многого боялись, работали с утра до вечера трудно и натужно. За опоздание на работу на 5 минут – в тюрьму или в лагерь. Нормально? Послевоенные мужики переженились, кто не был женат до войны, и всё не сидящее мужское население срочно нарожало детей, но без фанатизма. В семьях редко было больше одного ребёнка. Да ты что? У тебя что – много братьев и сестёр? Одна, как перст. Вон, у тебя – довоенная старшая сестра, а у тебя – старший довоенный брат. А так – по одному. Да и то – «Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство»! Аборты были запрещены, если помните. Не помните? Естественно, это нас не касалось впрямую. Это потом разрешили.