Наталья Смирнова – Путешествие в обратно… Рассказы, провинциальные байки и одно сценическое действие для двух человек (страница 3)

Прошло где-то около недели. Тетка перезвонила и строго спросила: «Сама всё съела? Как договорились?»-Всё…!!! Не буду же я ей в коридоре, где висел один на всех телефон, рассказывать, как я распорядилась этим несметным богатством, кругом уши обитателей нашей коммуналки, могут маме всё пересказать. Но что-то душе моей не давало покоя. Беспокойство было плохо объяснимым, но вполне внятным. Чувство это подкатывало под ребёрышко, какие-то неприятные мотыльки летали в моём животе.

Если вы думаете, что на этом всё кончилось, вы очень даже заблуждаетесь. Проходит некоторое время, дней пять-шесть. Совесть моя не спит. Тайн у меня от родителей не было никогда, но не потому, что душа моя лежала открыто на ладошке, а потому, что тайн не было принципиально. Жизнь была настолько на виду, что утаить что-нибудь было практически невозможно. Житьё в коммуналке, в которой ни спрятаться, ни скрыться, в одной комнате с родителями, в которой каждый вздох раздаётся громко, как в пустой церкви, учит даже не предпринимать никаких действий для того, чтобы хоть один квадратный метр тебе принадлежал по праву – всё общее. Известен каждый твой не только поступок, но и намерение на него, что изначально («по определению», как теперь говорят) лишает тебя права иметь нечто, лично тебе принадлежащее. А тут целая коробища конфет. Триумф остался позади, всё в школе стало на свои места, мама вопросов не задаёт, даже наводящих, а папа их никогда не задавал. Тут звонит тётя Нина, спрашивает, как дела. Главный вопрос: «Не сказала?» Отвечаю в трубку тихо, но гордо: «Не сказала, ты же велела!» Собой горжусь, рассказываю, как я весь класс угощала. Реакция на той стороне не скажу, чтобы уж такая хорошая. Что-то неопределённое было в голосе тёти Нины, когда она довольно искренне похвалила меня. Разговор заканчивается темой, которую можно назвать «не проколись, не говори, не переживай, я ничего не скажу и не говорила…».

У меня в те поры было странное свойство – я спала как убитая, только моя голова касалась подушки, так, как спят дети, выросшие в коммуналках. В комнате идет своя взрослая жизнь, а ты спишь себе спокойно, и ничто тебя разбудить не может. А тут меня как что-то в бок толкнуло, просыпаюсь, слышу тихий родительский разговор. Они явно чем-то взволнованы, но не шепчут, а говорят вполголоса. Мама – папа, потом опять мама, потом опять папа. Я цепенею ровно через три вдоха-выдоха. Родители обсуждают мой неблаговидный поступок. Мама в ужасе, что девочка не просто не поделилась с родителями, но и ещё это такой удар по печени – столько шоколаду за один раз. Как она могла! Это на неё так похоже! Нет, это на неё не похоже! И ведь в глаза смотрит, как ни в чём не бывало. Смотри, ничего не сказала, такая скрытная! Как она могла! Хорошо, что Нина нам всё рассказала.

Хорошо!? Предательница! Она же сама мне велела ничего не рассказывать! Чтобы скрыться от этой глубочайшей печали ухожу в сон. Утром просыпаюсь и отчётливо понимаю, что смотреть в глаза родителям не могу, понимаю, как мне плохо жить на свете. Сладкий шоколад вспоминательно встаёт горьким комом в горле. Понимаю и следующее – мне придётся просить прощение у мамы, не у папы. Искренности в словах извинения не было ни капли. Прощение просила униженно и невнятно. Мама не поверила, что конфеты я отнесла в школу и угостила одноклассников, но милостиво простила, сохранив со мной ещё на неделю сухой тон и пренебрежительное отношение к моим объяснениям.

Вот тогда я поняла, что такое предательство. Тётку я продолжала любить, но точно знала, что взрослый человек может предать тебя в любую минуту и веры ему, этому взрослому человеку нет, по большому и по малому счёту. Именно с тех пор не люблю конфеты в коробках, тем более, что количество и качество содержания резко поменялись. Я не возвращалась к этой истории много лет, мама всех убедила в моей «виновности». Сейчас хочется понять кое-что в своём характере. От того, что поняла, изменилось мало. Но именно из-за этого случая я стала такой, какой стала. Тут уж ничего не поделаешь. При внешней открытости – полное недоверие миру тех, кого я не знаю или знаю много лет, но плохо. Я научилась много говорить и не сказать ничего – это большое искусство. Научилась не открывать рот, хранить тайны в течение всей жизни. Это меня часто спасало в сложных ситуациях. Мама прожила долгую жизнь, и я научилась говорить с ней о многом, не говоря по сути ничего. Мало кто знает, что я думаю на самом деле, стараюсь не сплетничать и перемывать кости близким и далёким. Вы же знаете, девушки, что мне можно сказать всё, и знать точно, что я не протреплюсь – могила! Свойство характера редкое для женщин. Да и для мужчин, кстати! Можно сказать, что прожила я свою жизнь скрытным и закрытым человеком? Пожалуй, нет. У меня и профессия «общественная», предполагающая контакт душевный и личностный с теми, кого я учу. Я моту всех выслушать и понять. Но чужые тайны для меня – святое! Ни при каких условиях не протрепаться, не начать обсуждать чьи-то секреты или подробности частной жизни. Не скажу, что мне не хотелось поговорить о других, подумать плохое, обсудить чьи-то недостатки – хотелось, очень даже хотелось. Не скажу, что не хочется поговорить с подружками о подружках, нет! Хочется! Но призрак тётки стоит всегда за моим плечом. Уроки, преподанные мне жизнью и её обитателями, были усвоены крепко накрепко. Спасибо тебе, тётя Нина!

История № 2

Весёлая

– Девочки! – взяла слово Лизавета. Я читать не буду, это она у нас писатель, ей легче написать.

– А вот неправда, я вам сколько всего рассказываю!

– Дайте мне теперь рассказать. Это произошло не со мной, но героев этой истории я знаю лично. Вы помните, что у меня были кошки. Целых две, но не одновременно, а последовательно, одна после другой. Истории кошачьи – это нечто в нашей жизни, знаете без меня! Я расскажу об одной истории любви, которая закончилась весьма трагически для моей подруги.

– Точно для подруги? – вмешалась въедливая Люсечка.

– Ладно, ладно, для меня лично, ты это хотела услышать? Значит, так. Глухие перестроечные времена. Жрать нечего, сыночек ещё не вырос до самостоятельности, мужа нет давно, вы знаете, что мы развелись ещё в раннюю эпоху Брежнева. Но любовниками я себя не обижала. И это вы тоже знаете! Они у меня возникали последовательно, один за одним, я никогда не спала с ними одновременно. Да! Гормон бродил. Но есть одна вещь, которую я делала, как я теперь понимаю, правильно. Я использовала своих любовников не только по прямому назначению, но всегда имела в виду их полезность для моей трудной жизни.

– Так уж и трудной! – вскипела Евгения в гневе праведном. Ты всегда на денежных работах обреталась!

– Да, на денежных, и совсем не всегда, а попозже, а чего мне это стоило? Ужас! Работала день и ночь «по-мужски подходя к своим непосредственным обязанностям». Что, разве не так? Сыночек поэтому часто жил с бабушкой-дедушкой, а я в свободное от работы время делала, что хотела. А хотела я не быть одной. Жаль было мне своей женской доли.

– А кто сказал, что мужья тебе эту мужскую ласку и женские потребности будут удовлетворять?

– Да я не об этом. Мне нравятся лёгкие отношения. А в тот раз ко мне прилепился мужик с виду совсем негодящий, а по сути заботливый и ласковый. Жмота такого я больше в жизни не встречала, а при этом внимательный и предупредительный. Таким жадным сделало его время полного тотального дефицита, когда всё надо было добывать, доставать, выменивать и так далее. В те поры появился у меня кот красоты неземной и характера весьма самостоятельного. Окраса он был нереального, космического. По бокам на сером фоне коричневые полосы, а на коричневорыжей спине серого разлёта бабочка. Моська добрая и красивые зелёно-голубые глаза, не глаза-плошки. Как многие коты он быстро вошёл в силу вполне мужскую и требовал любви странным способом – он ныл около двери с утра до вечера и с вечера до утра. Я его, конечно, выпускала, благо мы жили на первом этаже. Но эта сволочь хотела выходить не через окно, а только через дверь. Ну, ладно, я пока не об этом.

– А при чём тут твой любовник?

– Мой Барсик его активно невзлюбил. Кота просто всего корёжило, когда он ко мне приходил. Звали его Витёк.

– Кого? Любовника или кота?

– Ты слушаешь, или нет? Кот – Барсик, а любовник – Витёк. Мастер он был на все руки, и скупость его вполне компенсировалась этим нераспространённым среди мужиков качеством. И вот, ходит ко мне Витёк, Барсик его активно не любит. Но мужичье племя одно – и тот и другой требуют мяса, весьма дорого в те времена. Ладно – дорогого! Его было не достать! Что – сами не помните?

– Помним, помним! Раздалось в поддержку хорошей пока памяти: «Всё, что было не со мной – помню!», вразнобой, но дружно загалдели тётки.

– Можно продолжать? А помните ли вы, мои дорогие, что телевизоры тогда были ламповые советского производства, что страна наша ещё не подняла с колен электронные промышленности Японии, Германии и Америки? Да, ни больше, ни меньше! Дай, договорю! Сломался однажды мой ламповый телевизор. Совсем. Не то, что звук исчез или изображение помаргивало мне чёрно-белым изображением. Нет, он затих вообще, и было совсем бесполезно бить по нему кулаком в бок. Он тихо умер, а денег на новый не было. Мать одиночка – сами знаете, что это такое, новый телевизор был за пределами моих тогдашних возможностей.