Наталья Смирнова – Путешествие в обратно… Рассказы, провинциальные байки и одно сценическое действие для двух человек (страница 2)
История № 1
Предательство
Вот вы всё хотите историю из моей жизни. Пожалуйста, вам одна, которая случилась точно со мной, я ничего не выдумываю. Только я её не рассказывала никому. Пыталась уже взрослой объясниться, но мне всё равно не поверили. Сколько же мне было тогда лет? Двенадцать-тринадцать? Точно не помню. Всю жизнь для меня есть один вопрос, ответ на который я так и не найду. Что такое предательство – сознательный обман, неправда, сказанная не вовремя, или заведомое желание скрыть правду? Не знаю…
В свои двенадцать лет я была девочкой крайне, болезненно застенчивой. Не смейтесь, не смейтесь. Это не значит, что я бесконечно держалась за стенки, это значит, что я к себе относилась непозволительно плохо. Папа был погружен в свою работу и не замечал, что рядом растет ребёнок-девочка, которую надо любить не только молча, по определению, внутри, но и показывать ей материально, что ли, свою любовь, открыто и внешне. А мама любила себя самоё как никого другого, была занята своей работой, отношениями с папой, подругами, бесконечной учёбой на курсах повышения всяческих знаний, включая политические. У меня же, по её словам и её прочному ощущению, все было не так. Вместо того, чтобы говорить постоянно девочке, какая она красивая и хорошая, как она хорошо сложена, умна и сообразительна, мама бесконечно удивлялась моей тупости, отсутствию математических способностей, малому росту, большой голове. «Пивной котел»-это самое лестное из определений. Утешением служило то, что у сестры, в отличие от меня абсолютной неземной красавицы (против чего я не могу возразить ничего до сих пор) вместо головы, по словам той же мамы, была «головка тыковкой». Шолоховскую «Поднятую целину» в те поры читали все, и бедный дед Щукарь, со своей необычной башкой был широко известен.
Школа, подруги, книги – вот мой круг интересов и общения. Я точно знала, что математика не мой удел, уже тогда. Я была абсолютным гуманитарием, все мои интересы были сконцентрированы вокруг литературы, истории, иностранных языков. Где-то в восьмом классе был небольшой вираж, мне захотелось стать археологом. Это я начиталась книг о раскопках, о Шлимане и Шампольоне. Добльхоффер с его «Чудесами и знаками» сразил меня в самое сердце. Потом подоспел Керам со своими «Богами, гробницами и учёными». А в девятом классе я читала уже Крачковского и Ключевского, чтение не самое типичное для подростка тех лет. Но я не об этом.
Тётя Нина, сестра моей мамы, жила за городом. Вот кто считал себя красавицей – стать, рост! Она и была красавицей с хорошим характером, покладистой, вечно улыбающейся, любящей всех своих законных и гражданских мужей, приходящих и уходящих мужчин. Вечный пергидрольный перманент и морковно-красные губы были где-то на высоте моих поднятых вверх рук. Она была рукодельницей во всем, что касалось еды – варенья, соленья, огурцы малосольные, компоты, повидла, всякого вида заготовки – это было её стихией. Более того, она все это хозяйство любила искренне и постоянно. Ей принадлежала половина маленького домика с крошечной верандой в посёлке «Застава Ильича». Половина дома – громко сказано. В её части домика было две смежных комнатёнки, из которых вторая, так называемая, запроходная, была для неё спальней, а первая – залой. Так она её называла по своей, южного детства, привычке. В спальне над кроватью висел купленный на рынке гобелен: какое-то озеро? Нет, не озеро – олени с гордо поднятыми головами и огромными рогами. Тётка гобеленом этим очень гордилась. Она любила красоту и уют. При входе в дом была маленькая веранда, разделенная на жилой сектор и прихожую. Собственно веранда была занята круглым столом и шестью стульями вокруг него, диванчик с кипельно-белыми салфетками на спинке и – О! Чудо! – «Агрегатом», в котором были соединены проигрыватель для пластинок и радио. Пластинки можно было слушать уже долгоиграющие. Именно там я прослушала многократно песни в исполнении Шульженко Клавдии и Бернеса Марка. Оба без выдающихся голосов, но оба, поющие душой. «О, голубка моя, как тебя я люблю…» или «Три года ты мне снилась, а встретилась вчера». Слова, как вы знаете, я помню до сих пор. Они так здорово пели, им хотелось подпевать и слушать их одновременно. Они как бы приглашали тебя к себе в компанию: все так могут, и ты тоже сможешь!
С этим домом связано воспоминание абсолютно личное. Папа. Не знаю, что его занесло к тётке. Это было единственный раз, когда мы совпали на несколько дней. Может, он приехал, чтобы я одна не оставалась? Так вот, он приготовил необычайной вкусноты щи из свежей капусты. Ничего особенного-мясной бульон, картошка, морковка, лук, зелень, собственно капуста, правда, нового урожая. Мы такую называли «свежей». Соль, перец. Мы ели эти щи из одной тарелки, по очереди, он – ложку, я – ложку. Кусок мяса – он, кусок мяса – я. Мы о чём-то разговаривали и ели эти щи. Мы слопали половину кастрюли точно. Остановились только тогда, когда папа понял, что надо оставить еды на вечер для тех, кто приедет. А приехать должны были мама и тётя Нина.
При доме было немного земли, на которой тетка сажала картошку, клубнику, всякие разные овощи, растущие в нашей полосе, и траву зелёную, но не газонную, как вы могли подумать, а укроп, петрушку, сельдерей. Новомодной кинзы и рейгана она не сажала никогда, считая, что они пахнут не коньяком, а клопами. Широты душевной и щедрости она была невероятной. Она не была прижимистой скупердяйкой, она с удовольствием тратила зарабатываемое, говоря, что дети ей помогут. Детьми стали для неё родные племянницы, своих у неё не было. Почему, рассказывать не буду, меня это далеко уведёт. Могу сказать всё-таки, что было у неё два сына, умершие в младенчестве, и одна дочь, погибшая в подростковом возрасте. То есть матерью-то она побывала.
У нас же дома были совсем другие правила, жёстко установленные мамой. Сегодняшним подросткам не понять! На вопрос: «Можно, я съем яблоко?», мама вполне резонно могла сказать в ответ: «Нет, ты уже одно съела!» Это она-то, выросшая в крымском ягодно-фруктовом раю. Конфета тоже полагалась одна «на один приём», да и то, если они вообще были в доме. Более того, было абсолютно всё равно, какая она была – шоколадная или соевая. Были такие соевые конфеты под названием «Кавказские», формой как шоколадные, а на самом деле – голимая соя. При этом сама мама была сластеной из сластен. Подозреваю, что конфетная семейная норма втихомолку уминалась ею же самой, главной запретительницей и ограничительницей. Мама была великолепной хозяйкой, экономной и рачительной. Мне это качество не передалось, я-жуткая транжира, но готовлю я хорошо, вкусно и быстро. Обожаю накрывать столы, встречать гостей и всё это без особой подготовки. Муж мой мне говорил, что «суп из топора»-моё лучшее блюдо.
У тёти Нины всё было по-другому. Я очень любила бывать у неё и поэтому тоже, хоть путь к ней был весьма далек по московским меркам. Сначала на метро, потом на пригородном поезде, потом пешком около полутора километров.
Однажды тетя Нина завалилась к нам в коммуналку, когда родители были на работе. Я очень любила, когда она приходила к нам, внося разнообразие и непринужденность в наш дом. Она всегда притаскивала всякой вкуснятины, всего понемножку, но от души. Со мной ей говорить было совершенно не о чем. Она была несколько младше моих родителей, а я становилась подростком, уже не маленькой несмышлёной девчушкой, а девочкой, входившей в мир взрослых. Я принадлежала другому миру послевоенных детей, у нас не было общих воспоминаний о войне и её трудностях. Но в этот раз случилось нечто – она подарила мне коробку конфет «Красный Октябрь». На крышке нарисован овал, а в нем летящий по своим делам на бежево-вишнёвом фоне рогатый олень. Вручила она мне эту коробку со словами: «Съешь сама, родителям не давай! Надо хоть раз в жизни поесть шоколаду от пуза!» От пуза, так от пуза! Я с нетерпением начала ждать её ухода.
И вот вожделенный миг настал. Коробка открыта, из неё пахнуло дивным шоколадным духом. Конфеты аккуратно лежали, каждая в своей ячейке, сверху были наложены фигурные шоколадки без обертки, а ещё там были бутылочки с ликёром, в серебряных бумажках. А внутри – самый настоящий ликёр! Конфету необходимо было класть в рот целиком, а не откусывать краешек, а то обольёшься, и на груди или на животе останется сладкий спиртовый след. Я ещё не знала, что конфеты были разного вкуса и с разными наполнителями. Одолела я их штук пять-шесть, больше не влезло с непривычки. Что же делать! Тетка ведь строго приказала – тебе всё! Мне поплохело, я представила мамину реакцию: «Ты!? Целых пять конфет!!!» Я всегда знала, что надо делиться, и это было правильно. И вдруг во всю голову стукнуло – отнесу-ка я конфеты завтра в школу. Это же и есть – делиться. С чистой совестью запихиваю коробку в свой большой портфель (хорошо – влезла) и на этом, как теперь принято говорить, закрыла тему.
Мои ровесники, родившиеся сразу после второй мировой войны, поймут меня. Представляете – в классе на первой же перемене я стала центром внимания. Конфет хватило на всех, даже мне одна досталась. Протянутая классу открытая коробка, полная шоколадного счастья, была опустошена в минуту, мне даже спасибо никто не сказал, не успел просто, так мне хочется думать сейчас. Пустую коробку я выкинула на помойку по дороге домой, хоть и жалко было, она провела у меня в портфеле целый вечер и ещё кусочек дня, и в нём, когда я его открывала, ещё два дня сладко пахло шоколадом. Запах не бил в нос, нужно было вдохнуть внутри, и тогда можно было вспомнить триумфальную раздачу конфет. Мне, конечно, сладко было оказаться в центре внимания целого класса. Я же в своей нелепой одежде, неуверенностью в себе, «пивным котлом» вместо головы, маленьким ростом и прочими недостатками, живущими только в моей душе, знала, что не привлекаю внимания Серёжи Генералова, мальчика, сидевшего на третьей парте у окна, очень похожего на киноактера Сергея Гурзо, героя многих послевоенных фильмов, один из которых показывают иногда по телевизору и сейчас. Это – «Смелые люди». Недавно показывали этот послевоенный боевик, мне снова понравилось.