Наталья Шпетная – Пепел между страницами. Повесть об Эрихе Марии Ремарке (страница 1)

Наталья Шпетная

Пепел между страницами. Повесть об Эрихе Марии Ремарке

Пепел между страницами

Повесть об Эрихе Марии Ремарке

Часть первая

Конверт из Оснабрюка

1

На озере Лаго-Маджоре вода умела притворяться вечностью.

Утром она лежала у подножия гор, как отполированная сталь, и только ближе к полудню начинала лениво морщиться от ветра. В ясные дни на ней отражались кипарисы, белые стены вилл, лодки с облупленной краской и небо такого синего цвета, что даже самые недоверчивые эмигранты невольно поднимали глаза и на несколько секунд забывали о паспортах, визах, утраченном гражданстве, закрытых границах и списках людей, которых больше нельзя было спасти.

Эрих Мария Ремарк не любил, когда озеро называли красивым.

– Красота, – говорил он, – это слово для тех, кто торопится. Вино бывает хорошим, плохим и поддельным. Женщины – опасными, несчастными и незабываемыми. А озеро… озеро просто умеет молчать лучше нас.

В тот мартовский день 1968 года озеро молчало безукоризненно.

Ремарк сидел на террасе своей виллы в Порто-Ронко, в старом кресле, которое давно требовало перетяжки, но всё ещё держалось с достоинством отставного офицера. На столике стояли чашка кофе, серебряная зажигалка, пепельница, несколько листов бумаги и раскрытая книга, которую он, кажется, не читал. Книги с годами становились для него не столько предметами чтения, сколько соседями. Одни шумели, другие старели тихо, третьи смотрели с полок так, словно знали о нём слишком много.

Ему было почти семьдесят.

Возраст этот, если верить врачам, требовал осторожности, если верить друзьям – отдыха, если верить врагам – забвения. Ремарк не верил ни тем, ни другим, ни третьим. Он верил разве что боли в груди, которая иногда являлась без приглашения, как старый кредитор, и памяти, не пропускавшей ни одного срока.

Со стороны дома послышались шаги. Осторожные, вымеренные, немецкие. Так ступают люди, которые заранее извиняются перед полом за своё присутствие.

Слуга проводил на террасу молодого человека в сером костюме. Костюм был слишком плотен для Тичино, ботинки слишком начищены для путешествия, а лицо слишком серьёзно для двадцати восьми лет.

– Господин Ремарк, – сказал слуга, – господин Рике из Кёльна.

Молодой человек поклонился.

– Карл-Хайнц Рике. Радио Западной Германии. Мы переписывались.

– Мы? – Ремарк посмотрел на него поверх очков. – Письма приходили. Я не уверен, что это уже переписка. Присаживайтесь, господин Рике. Если вы журналист, лучше сядьте: стоя люди чаще говорят правду, а это портит интервью.

Рике растерянно улыбнулся. Он был из поколения, которое не успело повоевать, но успело унаследовать поражение. Такие молодые немцы носили на лицах странную смесь прилежания и стыда, как будто всю жизнь сдавали экзамен у мёртвых.

Он сел на край стула и положил на колени кожаную папку.

– Я приехал не только из-за интервью.

– Это уже звучит почти честно.

– Мне передали кое-что в Оснабрюке.

Ремарк медленно снял очки.

Название родного города всегда производило в нём едва заметное движение – не вздрагивание, нет; скорее внутреннюю задержку дыхания. Оснабрюк был не просто пунктом на карте. Он был комнатой, в которую нельзя войти, не встретив там мальчика с чужой фамилией, больную мать, запах переплётного клея, школьные тетради и дорогу на вокзал, откуда уходили поезда с мальчишками в серо-зелёных шинелях.

– В Оснабрюке люди любят передавать вещи, – сказал Ремарк. – Обычно слишком поздно.

Рике открыл папку. Внутри лежал тёмно-жёлтый конверт, перевязанный тонкой бечёвкой. Бумага была старой, с ломкими углами. На ней не было адреса. Только аккуратная надпись чернилами:

Für Erich. Wenn er noch lebt.

Для Эриха. Если он ещё жив.

Ремарк не протянул руки.

Он смотрел на конверт так, как смотрят не на предмет, а на дверь, за которой кто-то давно должен был умереть, но почему-то продолжает ждать.

– Кто вам это дал?

– Старуха по фамилии Вемайер. Её отец был судебным служащим. После войны они разбирали бумаги. Часть документов сгорела, часть оказалась у него дома. Она сказала, что не знает, важно ли это. Но имя…

– Имя у меня распространённое, – сухо сказал Ремарк. – Особенно среди людей, которые желали бы, чтобы я им не пользовался.

– Там есть ещё одно имя.

Рике развязал бечёвку, но конверт не раскрыл. Он посмотрел на Ремарка, ожидая разрешения.

– Эльфрида.

Звук имени упал между ними без шума.

Где-то внизу, у воды, моторная лодка коротко кашлянула и затихла.

Ремарк наконец взял конверт. Пальцы у него были длинные, сухие, с лёгкой желтизной табака. Он умел держать бокал, сигарету, перо и женскую руку так, будто все это требовало одинакового такта. Старую бумагу он держал иначе – осторожно, почти неприязненно.

– Вы читали?

– Нет.

– Это делает вам честь. Или вы слишком хорошо воспитаны для журналиста.

– Мой отец говорил: не все двери открывают для того, чтобы войти.

– Ваш отец был философ?

– Железнодорожник.

– Значит, философ по расписанию. Редкая порода.

Рике снова улыбнулся, но улыбка вышла неловкой. Он впервые увидел, как быстро у Ремарка меняется лицо. Только что перед ним сидел элегантный стареющий писатель, человек дорогих костюмов, тонких реплик и международной славы; теперь на террасе оказался кто-то другой – не знаменитость, не изгнанник, не автор романа, который читали миллионы, а брат женщины, казнённой в Берлине за слова, сказанные в дурное время при дурных ушах.

– Когда вам это передали? – спросил Ремарк.

– Три недели назад. Я написал вам сразу.

– Вы написали, что хотите говорить о немецкой литературе после войны.

– Я испугался.

– Разумное чувство. Германия начиналась с него каждое утро, но редко признавалась.

Он поднялся.

Движение далось ему не сразу. Болезнь сердца уже вписала в его жесты невидимые поправки, но он всё ещё сохранял ту особую прямоту, которая бывает у людей, однажды выживших не благодаря телу, а вопреки ему.

– Пойдёмте в кабинет, господин Рике. Письма мёртвых не следует читать при озере. Вода слишком быстро всё прощает.

Они вошли в дом.

Кабинет Ремарка пах бумагой, кожей, табаком и лёгкой горечью крепких напитков, которые не обязательно стояли на виду, чтобы присутствовать в комнате. На стенах висели картины; на полках стояли книги на немецком, английском, французском. Письменный стол был большим, но не торжественным: рабочая поверхность человека, который знает, что хаос иногда честнее порядка.

Ремарк сел у окна. Рике остался стоять.

– Садитесь. Вы уже часть этой неприятности.

Писатель разрезал конверт ножом для бумаги. Внутри оказалось несколько листов, сложенных вчетверо, и маленькая фотография. Он не стал смотреть фотографию сразу. Развернул первый лист.

Почерк был женский, плотный, неровный. В некоторых местах чернила расплылись. Возможно, от сырости. Возможно, от пальцев. Возможно, от того, о чём в приличных архивах не делают пометок.

Ремарк прочёл первую строку.

Потом вторую.

Потом отложил лист и закрыл глаза.