Наталья Сапункова – Стеклянный цветок (страница 6)

– Тоже за работу без квитка. На меня донесли. Как обычно.

– А что у тебя за работа? – она не могла даже представить, чем он может заниматься, чтобы это до такой степени кому-то не нравилось.

– Я поучился немного в лекарской школе, в монастыре. Так что я недоделанный лекарь. Без медальона. Когда меня зовут, иду и помогаю.

– Понятно, – кивнула Имельда. – Получается, ты лекарь, но не имеешь права лечить. И за это – наказывают? Даже тюрьмой?

– Так и есть, – кивнул горбун. – Чтобы вступить в лекарскую гильдию, есть много условий. Внешность не прописана, но в моём случае она влияет. Мне даже подметать запрещали, чтобы не оскорблять ничьи нежные чувства своим видом.

– Сочувствую. Это неприятно…

– Давно безразлично. Но иногда мешает, – теперь он скупо улыбнулся. – Расскажи лучше о себе. Я знаю, что ты дочь барона Торери, потому что видел герб на карете. И спрашивал про тебя. Ещё тогда.

– Как странно. Ты про меня спрашивал. Так давно. А я… нет, ничего.

Она лишь ужаснулась и сразу выбросила из головы урода, увиденного на улице.

– Я был для тебя как пыль под ногами. Не стоил внимания, – грустно сказал он. – Да и теперь так же.

– Нет, не думай так. Я была глупенькой и многое видела впервые. Если тебя чем-то обидела…

– Обижаться на фею? Вот ещё. Когда видишь фею, надо радоваться удаче. Вот и я просто радовался. А вчера подумал, что сошёл с ума, когда увидел тебя в Храме. И ты смотрела так…

Он отвернулся, потом зачем-то встал и отошёл к печке, принялся укладывать в топку дрова. И сказал, не поворачивая головы:

– Не огорчайся. Через три месяца ты получишь развод. У тебя же где-то есть родственники?

– Я не смогу просить развода, – напомнила она, досадуя, что он вчера ей не поверил.

Не понял самое важное.

– У нас должен быть настоящий брак. Я должна родить ребенка. Сына. И тогда моего отца выпустят из тюрьмы. Из Шинна, – зачем-то уточнила.

– Это странное условие, – сказал горбун. – Государственных преступников не выпускают из тюрьмы за то, что их дочери рожают сыновей непонятно от кого.

– Герцог Вилль – друг короля. Они вместе росли. Он убедил короля пощадить отца, хотя король не собирался никого щадить. И, мой ребенок… – Имельда покраснела, вспоминая, как герцог объяснял ей это, про ребенка.

– Я оскорбила герцога. Задела его чувства. Он так сказал.

– Да? И как же ты его оскорбила? Что нужно сказать этому… гм? Чтобы его чувства были ранены…

– Неважно, – она неловко улыбнулась. – Я дала понять, что не дам до себя дотронуться мужчине, женатому на другой женщине.

– Он тебя домогался, иными словами. И при этом оскорбился?..

– Примерно так, – согласилась Имельда.

Она испугалась, кричала, плакала, и действительно была резка. А герцогу Виллю следовало отказывать, оставаясь учтивой и приятной. И желательно не отказывать, конечно. Каждая разумная женщина обязана уметь правильно понимать своё положение. Всегда. Он так сказал. Имельда потом размышляла над этой фразой…

Всегда понимать своё положение. Оно, положение, может меняться, в зависимости от обстоятельств, и вести себя следует сообразно положению в настоящий момент…

Но ведь это как-то… невозможно. Против чести. Её натура протестовала.

Горбун молчал, занимаясь печью.

– Он сказал, что тогда я буду с мужчиной, который женат на мне. А он убедит короля помиловать отца. И что моя связь с супругом должна быть несомненной и навсегда, то есть у меня должен быть сын. Чтобы я… отвечала за свои слова. Тогда он устроит так, что отца освободят. Я попросила у него клятву. И он поклялся, добавив, что моё недоверие – тоже оскорбление. Что, спасая моего отца, он тоже совершает преступление против короны. Он не прощает оскорблений, и я должна… искупить…

Теперь у неё голос задрожал и глаза налились слезами. Наверное, она ещё долго не сможет вспоминать без слёз то объяснение с герцогом, странное и унизительное.

– Я понял, – сказал горбун. – Правда, чтобы это понять, надо вывернуть себе разум. Но в целом ясно.

Их разговор прервал громкий стук в дверь. Горбун открыл, и в кухню ввалилась взволнованная Ульва.

– Ах, эсс Каро, помогите! Мой бедный мальчик, у него снова припадок. Он так бьется! Вернулся муж и накричал на него, будь он неладен! Вот и…

Каро, не задавая вопросов, достал из сундука сумку, обулся и схватил плащ.

– Пойдем скорее.

Они не ушли – убежали. Имельда осталась одна. Она заперла дверь и присела к столу.

Значит, Керс, смышлёный парень, который играл в шашки с горбуном – болен и страдает припадками. Бедняга.

Каро, получается, лекарь, и это гораздо лучше, чем палач. Но сидеть в тюрьме за то, что приходится лечить людей – как-то неправильно…

Имельда подсела к печке, приоткрыла заслонку и долго смотрела на огонь. Ей ничего не хотелось – ни думать, не вспоминать. Объяснения с горбуном разбередили душу. А ведь сама предложила поговорить – и зачем? Пока с неё хватит…

Она – как птичка в клетке. Клетка не заперта, можно улететь… то есть выйти на снежную улицу и уйти куда глаза глядят. Но она не уйдет! Во-первых, куда и зачем? Во-вторых, она – в доме своего мужа. И если не довести начатое до конца, то не стоило и начинать.

Горбун, кажется, хороший человек. Но всё равно её мутило от мысли, что им придется лечь в одну постель…

Идея быть любезной с герцогом Виллем ей не нравилась практически так же, но по другой причине. Герцог привлекательный мужчина. Немного тучен, может быть? Говорили, что десять лет назад он и вовсе не имел себе равных, был прекрасным наездником и танцевал на балах до утра, и что он лучший охотник, и что в него и теперь влюблена половина знатных дам в Лире. Половина столичных дам – это много, даже если отбросить особ преклонного возраста. Зачем ему ещё и Имельда Торери?

Жена герцога тоже, говорят, была первой красавицей в Лире десять лет тому назад. Об этом с придыханием рассказывала мачеха: как же хороши они, герцог и герцогиня Вилль! Последнее время от неё было не слышно таких речей, и слава Пламени. Слушать её похвалы герцогу, в то время как тот масляно улыбался Имельде, было неприятно.

Герцогиня Вилль была очень красива. Она высокая, стройная, темноволосая, с тонкими чертами лица – они с Имельдой чем-то похожи, в самых общих чертах, но всё-таки. И никогда у женщин из Торери не было таких драгоценностей и платьев, и таких карет, и таких лошадей! Теперь о платьях и прочих радостях стоит забыть. И пусть бы это было главной потерей!

Ветер за окном стих, просто шёл снег, снежинки сыпались-сыпались-сыпались. Скоро по улице не пройдут лошади. Чужой незнакомый дом…

Тут кухня и спальня, в которой она провела ночь. А что ещё? Осмотреться и понять, куда её занесло – это ведь правильно?

Между кухней и дверью на улицу был небольшой коридор. Когда Имельда запирала дверь на улицу, она видела ещё одну дверь…

Так и есть, дверь была, за ней – лестница наверх, это слева, и вход в комнату – справа. Комната оказалась просторной, одна её стена была сплошь заставлена закрытыми книжными шкафами из массивного дуба, ещё там был стол с бронзовым письменным прибором и несколько больших резных сундуков, поставленных один на другой. И там было гораздо прохладней, чем в кухне и спальне, но терпимо.

Имельда лишь оглядела комнату, и решила подняться по лестнице. Наверху обнаружились три комнаты, все они могли служить спальнями. В крайней оказалось очень холодно, стены здесь были обшиты вощёным деревянным тёсом. Сундуки у стены и узкая кровать, даже без тюфяка – здесь, видно, давно не жили. И на одной стене висели картины, Имельда задержалась, чтобы их рассмотреть. Портреты двух девушек, пожилой женщины, мужчины средних лет, написанные поблёкшими красками тонко и искусно. Несколько городских видов. На одной картине была изображена это самая комната – как отражение. На следующей – букет простеньких синих цветов в медной вазе на столе – на том столе, который стоял тут же в углу. Художник, который это рисовал, здесь и жил. Как будто одной из картин не хватало – вместо неё осталось темное пятно.

Следующая комната тоже была спальней, с сундуками и пустой кроватью, но без картин на стенах. А вот третья оказалась другой. Она была самой обжитой и вовсе не спальней. Здесь имелась печь – скорее всего, она распологалась прямо над кухонной печью внизу. На двух столах выстроились каменные ступки, флаконы разной формы из стекла и глины, шкатулки и коробочки. На стене на крючках висели котелки – от большого до маленького. Всё почти то же самое, что и в каморке у их знахарки, старухи Милейн, в Торери. Мастерская знахаря в доме горбуна? Он сам готовит лечебные зелья?

Он сказал, что лекарь, недоученный и без медальона, у него нет разрешения на работу. А чтобы быть знахарем, нужно ли, интересно, разрешение?

Старухе Милейн было лет шестьдесят, она всю жизнь прожила в Торери и лечила всю округу, а до этого знахаркой была её мать. Ни о каких разрешениях на работу они обе, наверное, даже не слышали. И Милейн обучила кое-чему Имельду. Так решил отец. Барон Торери считал, что каждая леди-хозяйка должна быть немного знахаркой, распознавать очевидные недуги и уметь приготовить хотя бы самое простое, чтобы помочь своим домашним. Вот Имельда и училась, старательно записывала в толстую тетрадь рецепты от простудной горячки, от кашля, от гнойных нарывов и прочих напастей. Правда, она заявила отцу, что лучше при нужде обратится к настоящему лекарю. Нет, отвар от кашля она, конечно, приготовит, но…