Наталья Романова – Краткий курс по охоте за нечистью (страница 3)

Вокруг лишь шумит ветер, задорно резвясь в раскидистых ветвях вековых сосен.

― День добрый, ― уверенно войдя в маленькую темную приемную, обратился Петр к дородной прыщавой девице лет двадцати, сидящей за большим письменным столом, сплошь заставленным горшками с цветочными останками. ― Прошу прощения за бесцеремонное вторжение, я к Ивасюку Владлену Ивановичу, ― с улыбкой добавил он.

Девица, недовольно хмурясь, оторвалась от монитора старенького компьютера и медленно подняла голову. Глаза девушки загорелись, а большой рот разъехался в глуповатой, жеманной улыбочке, оголившей крупные желтоватые зубы.

Молоденькие, а порою и не очень молоденькие особы частенько млели в присутствии Петра. Его наружность, обильно сдобренная безупречно деликатным обращением, невольно притягивала внимание. Высокий, в меру крепкий и широкоплечий, он обладал чертами миловидной женщины ― припухлыми губами и высоким, ровным лбом. Однако же при этом в лице его читалась и мужественная сила, отчетливо проявившаяся в упрямой ложбинке подбородка и легкой искривленности носа. Рассеянная полуулыбка, светло-русые, цвета выбеленного льна, вьющиеся волосы и изысканные, плавные движения сочетались с тихим с глубокой хрипотцой голосом. Все это не могло оставить равнодушной практически ни одну даму. Петр с легкостью мог бы сойти за ветреного сердцееда, если б не тяжёлый взгляд исподлобья темных, почти черных, сливовых глаз. От этого жесткого взгляда лицо Петра делалось угрюмым и слегка надменным. Однако стоило ему лишь немного приподнять уголки рта, как женские души таяли, словно кусочки рафинада в чашке чая, испытывая при этом острую потребность немедленно вникнуть в суть его нужд.

– Мне очень хотелось бы, ― мягко начал Петр, ― прямо сейчас попасть на прием к старшему капитану Ивасюку Владлену Ивановичу, ― рассеянно улыбаясь девице, высказал он свою просьбу.

Девица же в ответ не шелохнулась. На ее застывшем лице отражался полнейший восторг и от самого Петра, и от его присутствия рядом с нею. И, пожалуй, все сказанное пролетело мимо ее оттопыренных ушек.

– Прошу прощения, так я могу пройти к капитану? ― наклоняясь к девице чуть ближе, вкрадчиво повторил Петр.

– Ой, ― вздрогнула девица, ― ой, нет, вот именно сейчас никак не можете. У него как раз пятиминутка, но это ненадолго. Они скоро закончат. Они там уже давно заседают и точно-точно скоро закончат. Капитан наш страх как любит головомойки устраивать. Но знаете, я думаю, минут через десять он их отпустит и, скорее всего, сможет вас принять, ― затараторила пулемётной очередью девушка. ― А вы кто? И по какому вопросу на прием? То есть, ― тут девушка смутилась от собственной дотошности, ― мне нужно для книги учета посетителей. У нас так заведено: если я не запишу, меня потом опять заругают, ― скороговоркой выдала она, и потянулась к толстой тетради в клетку, разлинованной на столбцы. ― Вы если с жалобой, то это вам через сайт надо. Он лично жалоб не принимает, хотя, знаете… Вы же ведь подождете? ― с надеждой спросила девушка, кивая на ряд стульев по обе стороны от белой двери в кабинет, и добавила: — Вот тут.

– Чудненько! ― широко улыбнулся Петр, взглянув на стулья. ― Запишите же меня поскорее, чтобы ни у кого и мысли не закралось вас отругать, да еще и за подобную пустячность, ― снова улыбнулся Петр. ― Пишите, ― шутливо скомандовал он, ― Ребнин Петр Алексеевич, и нет, я не с жалобой, а по служебному делу, и, безусловно, с удовольствием подожду. Вот там, ― заверил девушку Петр и шагнул к стульям.

Девица же, наскоро сделав запись в книге учета и затем подперев пухлую щеку не менее пухлой ладонью и очень глупо улыбаясь, мечтательно уставилась на Петра, откровенно поедая его глазами.

– Сегодня чудеснейший день, не правда ли? ― учтиво обратился Петр к девице, чтобы немного отвлечь ее от созерцания собственной персоны.

– А…? Да… погода… ― рассеянно согласилась девушка.

Тут дверь кабинета распахнулась настежь, с грохотом ударившись о ближайший стул. В приемную выскочил всклоченный маленький человек в форме, на ходу промокая пот на плешивой голове. За ним, смешно вскидывая колени, торопливо следовал очень высокий и очень худой товарищ, тоже в мундире. И если на первом китель трещал по швам, то на втором болтался, словно половая тряпка на тонкой швабре. Процессию завершал коренастый богатырек. Его пшеничные усы с благородной проседью топорщились в разные стороны, прикрывая половину разрумяненного лица, а глаза метали злобные искорки.

– Настасья, эт-самое, ― громыхнул богатырек и тут, заприметив Петра, уже поднимавшегося со стула, гаркнул: ― А это кто еще за такой? Ему, эт-самое, было назначено? ― хмуря брови, грозно спросил он. Прежде чем Настасья успела что-то ответить, Петр шагнул к богатырю и протянул руку.

– Я ― Ребнин Петр Алексеевич, корреспондент газеты «Сенсация». Московское издание. Я прибыл по заданию редакции для сбора информации о недавно пропавших без вести туристах в здешних лесах. ― Петр пожал руку богатырьку, не дожидаясь, пока тот сделает это первым. ― Буду крайне признателен, если вы, как представитель органов власти и правопорядка, прокомментируете ситуацию, дабы при освящении этого трагического случая не допустить никаких искажений и неточностей.

– Я… да… эт-самое… конечно, прокомментирую, чтоб, эт-самое, без неточностей, ― отозвался капитан, явно струхнув при упоминании газеты и освещения в ней подотчетного ему дела. ― Пройдемте, эт-самое. Настасья, ― обернувшись в дверях, гаркнул он девице, ― эт-самое, сделай мне кофею, да, чтоб как я люблю, поняла! А, и это, ― тут капитан осторожно глянул на Петра, ― гостю чего-нибудь, там, чай, что ли. Да ты что замерла-то, как статуя Христова? Шевелись давай, эт-самое, ― скомандовал он. Однако девица, все еще таращившаяся на Петра, не спешила исполнять приказ начальственного лица. Богатырек недовольно покачал головой, пропуская Петра в кабинет, и опять гаркнул на секретаршу:

– Настасья, чтоб тебя черт съел, не сиди ты колом! ― и с грохотом захлопнул дверь.

Кабинет капитана представился уныло-стандартным образцом казенного интерьера: письменный стол ― одна штука, стулья вдоль стены ― шесть штук, а посередине небольшой журнальный столик с маленькой бронзовой фигуркой Александра Сергеевича Пушкина. Петр взял себе стул и устроился напротив капитана.

– Капитан Ивасюк, скажите, пожалуйста, ― начал он, доставая потрепанный блокнот, ― когда и от кого поступило заявление о пропаже туристов?

Старший капитан Ивасюк сдержанно крякнул в могучий кулак. Он был типичным экземпляром представителя правоохранительных органов: немного туповат, очень много грубоват и в полном расцвете лет. Эдакий угодник примитивного порядка и крепкого словца, не любивший расспросов и тех, кто лез в его дела.

– Так… эт-самое… не поступало-то, заявления никакого, ― неохотно отозвался Ивасюк. ― Они как учесали, туристы-то, так потом три дня спустя мальчонка ихний и объявился. В одиночку, возле села Вершки. Его, эт-самое, местные заприметили. Он весь холодный-голодный был, а потом ко мне в отдел, эт-самое, ихний участковый, Семеныч, и позвонил. Говорит, мол, так и так, дите, мол, нашли, из туристов, что три дня назад ушли в лес. Малой один, и лепечет не пойми что, дескать, все туристы того, эт-самое, сгинули, а он вот один и остался.

– Какого числа обнаружился мальчик? ― делая пометку в блокноте, спросил Петр. ― Какие розыскные мероприятия предприняли?

– Так, эт-самое, розыскные мероприятия… оно знаете, как, тут же у нас и людей мало, и с техникой не так чтобы очень, ― совсем потерялся Ивасюк. ― Вы только, эт-самое, будьте добреньки, не пишите про это в своей газете. Нам, эт-самое, лишний шум ни к чему. Люди мы простые, работаем, как работается, на ордена не претендуем, ― забеспокоился Ивасюк. Петр пристально посмотрел на капитана и кивнул. Ивасюк тихонько выдохнул, – значит, эт-самое, ― он принялся стремительно листать ежедневник, ― а, вот, аккурат на двадцать пятое число того месяца мальчишка и объявился. А розыскные мероприятия, ― он искоса глянул на Петра и перелистнул еще две страницы, – вот, розыскные мероприятия мы начали через двое суток. Мальчонка этот, он же, эт-самое, объявился весь грязнущий, ободранный, трясется да все бормочет какую-то чепуху. Одно только и понятно, что туристы-то тю-тю, пропали, а что, как, где? Ничего не понятно. Мы с Семенычем вообще сперва решили, что малец отбился от группы да просто потерялся, но, когда два дня прошли и от них ни слуху ни духу, тут уж мы и поняли, что дело запахло керосином, и поперлись… то есть приступили к розыскным мероприятиям, ― доложил Ивасюк.

Петр снова коротко кивнул и сделал очередную пометку в блокноте. Лицо его было совершенно спокойно и по привычке не выражало никакой мысли, однако же в голове совершенно не к месту заиграла строчка из одного гаденького стишка: «Моя милиция меня бережет, сначала сажает, а потом стережет…» Но Петр быстро себя одернул, будучи верным убеждению ― не судите да не судимы будете.

К тому же душку Ивасюка и правда не за что было виноватить. В таком уютном захолустье, как Вильское поселение городского типа, где каждый друг про друга знает все, вплоть до распоследней блохи на соседской псине, ждать грандиозных трудовых подвигов ― все равно что ждать второго пришествия Христа: дело благородное, но бесполезное.