Наталья Романова – Краткий курс по охоте за нечистью (страница 2)
Сознание возвращалось к Петру медленно и болезненно. Сперва очнулся слух, донося до мозга совершенно странную беседу.
– Алеша, да пойми ты, ничего уже не исправить, нам остается только завершить ритуал, иначе мальчик погибнет, слышишь, Алеша, он погибнет, если мы не закончим, ― шептал кто-то умоляюще.
– И пусть он погибнет, ― Петр сквозь гул в голове различил голос отца, ― я не позволю, чтобы мой сын стал таким же, как и ты… лучше ему умереть сейчас, ― жестко заключил он.
– Алеша, ты себя слышишь? Одумайся, одумайся Христа ради! ― отчаянно возразил голос, ― неужели ты дашь умереть собственному единственному сыну?
– Христа ради? Христа ради? Не юродствуй, Федор! ― предостерегающе заявил отец. ― Ты в своем ли уме? Кем он станет? Таким же, как и ты? Мой единственный сын? Станет чудовищем? ― ярость сквозила в тоне отца.
– Ты знаешь, Алексей, что стать чудовищем, как ты изволил выразиться, не было моим выбором! Ты как никто знаешь, какую цену я заплатил! Не тебе меня судить! ― зло ответил голос. ― Петр пал жертвой мести. Ты знал, что этот день придет! И что же ты сделал? Как ты обезопасил своего единственного сына! Ты не мог не знать, что Отребьев так просто не успокоится! Я выкроил тебе несколько лет, но ты меня изгнал, после всего того, чем я пожертвовал ради тебя! Ты просто меня изгнал, вычеркнул! Отказал от дома! А я ведь тебя предупреждал! Я предупреждал о том, как все повернется в итоге! Дай мне спасти мальчишку, не будь таким безрассудным упрямцем!
– Спасение? Ты правда считаешь, Федор, что дашь МОЕМУ сыну спасение? Жалкое существование в качестве живого мертвеца! Пусть он умрет сейчас, мы его оплачем и погорюем, но он останется человеком! А не богопротивной тварью… ― заявил отец.
– А как же Стефания? И она его оплакать должна? Скольких детей она похоронила? И ты предлагаешь ей похоронить еще одного… последнего? Неужели эта добрая женщина мало страданий перенесла за свою жизнь? Она не переживет еще один гроб со своим ребенком! Алеша, неужели ты настолько равнодушен к жене и единственному сыну? Я клянусь, он будет другим! Я его обучу, и мы вместе остановим проклятое создание – Отребьева! Мы уничтожим истинное чудовище! Это ведь и есть долг нашего рода! Алексей! Ну же…
Где-то раздался громкий, полный отчаяния крик, затем стук отворяющейся двери, и другой испуганный, дрожащий голос вскричал:
– Князь Ребнин, Алексей Илларионович, ваша супруга! Там… ужас что…
– Ну что там опять с моей дражайшей супругой, ― раздраженно отозвался отец, ― неужели сами не можете дать ей нюхательной соли или что там положено давать при обмороках!
– Алексей Илларионович, там другое, там… идите скорее же… ― сбивчиво пробормотал пришедший.
– Иди, Алеша, ― звонко отозвался чужой голос.
– Только не вздумай, слышишь, не вздумай его обратить! Я прокляну и его и тебя, если ты посмеешь сделать из него подобного себе… ― свирепо предупредил собеседника отец, и снова хлопнула дверь.
– Петя, мальчик мой, я знаю, ты меня слышишь… я твой дядя ― Федор Илларионович. С тобой случилось большое несчастье, на тебя напали, и ты очень серьезно ранен, настолько серьезно, что, скорее всего, не выживешь, но для тебя есть спасение. Мы можем завершить обращение, и ты будешь жить. Кивни, если хочешь жить, и я дам тебе жизнь, ― обратился голос к Петру, и Петр, едва владея собственным телом, кажется, кивнул. В рот снова полилась теплая солоноватая жидкость, а потом опять навалилась тьма.
Такой жажды Петр не испытывал никогда. В голове словно тысячи звонарей отбивали вечерню, а во всем теле ощущалась болезненная ломота, как при сильнейшей лихорадке. Петр с трудом сел и осмотрелся. Помещение он не узнал, а что произошло, не помнил. Однако все мысли вытеснила нестерпимая жажда. Волшебным образом она подняла его на ноги и погнала в направлении двери. Свет слепяще ударил в глаза, и тут же появился запах, хотя, нет, аромат ― невыносимо притягательный и желанный. Петр, словно в наваждении поплелся по его следу, с трудом преодолевая лабиринт комнат. Аромат усилил жажду, и теперь Петр почти что бежал по его сладкому следу. Где-то вдалеке, словно в тумане, он слышал голоса и крики, где-то там происходило нечто ужасное. Вскоре в одной из комнат обнаружилась девушка. Она утирала глаза маленьким кружевным платочком с вышитой розовым буквой «Э», плечи ее слегка подрагивали, слышались легкие всхлипы. Запах, манивший Петра все это время, переполнял помещение. Девушка повернула голову в сторону вошедшего и, внезапно вскрикнув, бросилась к нему, обнимая за шею и прижимаясь теплым телом:
– Петя, Петенька, родной мой, ― покрывая лицо Петра горячими, солеными поцелуями, шептала она, вздрагивая. ― Господь Всемогущий, хвала Богу, ты жив… мне сказали, что ты… ты… умер, твой отец, сказал, что на вас с матушкой напали и вы оба скончались на месте… но ты нет… хвала Богу! Ты цел, любимый мой, душа моя, жизнь моя, ― шептала девушка.
У Петра в голове все смешалось: он совсем не знал этой девушки, не понимал ее, не слушал, о чем она там лепечет, но ее запах сводил его сума. Кровь набатом стучала в ушах, ломило зубы, а жажда стала уже совершенно нестерпимой. Повинуясь одному лишь инстинкту, Петр повернул голову девушки, а затем впился в ее шею невесть откуда появившимися длинными клыками. Спустя миг в его горло полилась живительная влага, утолявшая демоническую жажду и возвращавшая его к полноценной жизни. Он чувствовал, как стучит сердце девушки, как оно грохочет по ребрам у нее под платьем, слышал, как она слабо постанывает, и чувствовал, как из нее выходит дух. Петр отстранился, одним рывком вырвал все еще бьющееся сердце и впился в него клыками.
– Петр, ― услышал он громкий окрик и вдруг будто очнулся. Медленно, он повернул голову на свое… имя. В дверях, скрестив руки на груди, стоял его дядя, которого Петр едва узнавал. ― Я должен тебе кое-что объяснить, ― проговорил дядя, шагая в комнату и притворяя за собой плотно дверь, ― но прежде тебе придется меня когда-нибудь простить за то, что ты сейчас совершил, ― дядя посмотрел на руки Петра, и наконец Петр опустил взгляд. На его руках с разорванной грудью, все еще теплая, застыла Элен Хворостова. Он только что вырвал сердце своей невесте…
История первая ― чешуйчато-крылатая
Величавые деревья сердито поскрипывают кривыми, но крепкими ветвями. У могучих подножий старых сосен по сочно-зеленому ковру из мха и трав непроницаемой пеленой стелется молочно-белый туман. Вязкая, будто перебродившее дрожжевое тесто, тишина полностью накрывает лес: не пролетит тут птица, шумно хлопая крылами, не пробежит зверь, живо похрустывая опавшей иглицей. И даже комаров да мошек, надоедливых завсегдатаев любой уважающей себя чащи, и тех нет в помине.
Но сейчас лес недоволен. Сонное царство древних сосен пронизывает отчаянный детский вопль. Этот крик, переполненный грузным ужасом, разливается по округе ядовитым отголоском. Среди буйства девственной зелени, прямо на влажной земле, зябко ютится ребенок. Мальчик. Это он надсаживает горло, обхватив тонкими ручонками остро выпирающие коленки и медленно покачиваясь из стороны в сторону. По его изможденному, осунувшемуся бледному личику непрерывным потоком льются слезы, оседая горькой лужицей в складках перепачканной курточки. Мальчонка окоченел и совсем охрип. Его тело подергивается, громко стучат зубы. Глаза его покраснели и опухли, а губы потрескались и побелели. Мальчик надрывно хватает ртом воздух, будто несчастная рыбка, выброшенная на берег.
Но ребенок тут не один. На толстой ветви сосны вальяжно расположился огромный черный ворон. Он, брезгливо щуря ярко-красные глазки, пристально следит за мальчонкой. Слегка наклонив свою большую голову и хищно раззявив твердый клюв, птица изредка лениво шипит. Наконец, ворон, влажно каркнув, тяжело снимается с ветки. Сделав круг над головою мальчика, хватает его когтистой лапой за капюшон и с силой тащит вверх. Ребенок, испуганно дернувшись, в панике вскакивает и бросается прочь. Он бежит по лесу, не разбирая дороги, то и дело спотыкаясь о крупные корни и натыкаясь на колючие ветви, на его щеках остаются крошечные бусинки свежей крови. Мальчик пытается оторваться от жуткой птицы, но ворон не отстает. Наконец, совершенно обессилев, ребенок падает ничком в мох, вытягиваясь во весь рост. Неподвижно лежа на земле, он тихонько поскуливает, как вдруг над ним раздается натужное:
– Иди. За. Мной…
Мальчонку пробивает крупная дрожь, и он, не выдержав собственного страха, мочится в штаны, но тем не менее медленно встает и покорно бредет за удаляющейся птицей. Еле-еле передвигая ногами, ребенок, протяжно хнычет и полушепотом с отчаянной надеждой зовет свою мать. Однако отвечает ему лишь тишина проклятого леса. Бедная мать этого ребенка покинула свое несчастное дитя навсегда. Она больше не принадлежит яркому миру живых. Она больше не слышит и никогда уже не услышит своего сына. Она, как и все другие до нее, теперь принадлежит этому суровому и сильному месту. Ее тело, ее дух, ее сущность отныне соединены воедино с лесом.