Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 73)

Врачи стали выступать в защиту женщин, прибегавших к плодоизгнаниям, видя главную причину в сложных социально-экономических условиях, патриархальной морали и низком половом воспитании, которое порождало страх перед беременностью[1534]. Врач Н. В. Тальберг, выступая на III Пироговском съезде, емко выразил комплекс этих причин: «Причины прогрессивного увеличения случаев преступного аборта при существующем суровом взгляде общества на беременность вне брака и при общем понижении материальных средств сравнительно с расширением потребностей жизни – заключается в недостатке нравственного развития и воспитания женщин, в отсутствии надлежащего представления в обществе о греховности и преступности аборта и особенности вреде его для здоровья женщины»[1535].

По мнению врача В. Л. Якобсона, «уголовные репрессии» не в состоянии уменьшить количество выкидышей. Будучи докладчиком IV Съезда российских акушеров и гинекологов (1911), он отмечал: «Запрещение государства прерывать беременность под угрозой наказания не властно над женщиной, которая под влиянием страха беременности, а иногда под влиянием нужды и стыда заглушает естественное чувство матери, подвергает себя противоестественной операции, угрожающей ей часто болезнью и смертью»[1536]. По мнению врача Н. В. Тальберга, суровое антиабортное законодательство не способно изменить ситуацию[1537]. Среди аргументов против ужесточения законодательства в отношении лиц, совершивших преступный выкидыш, сложная доказуемость самой процедуры[1538].

Впервые врачи стали указывать на причины экономического характера («вздорожание жизни»), заставлявшие женщин избавляться от беременности[1539]. К решению этой проблемы, по мнению Л. Г. Личкуса, должны были подключиться государство и общественные организации[1540].

Осознание неоднородности причин аборта привело к пониманию того, что необходимо вариативно подходить к мерам по борьбе с детоубийством, криминальными абортами, материнской смертностью. На пути противостояния абортам врачи предлагали системные изменения: внедрить новые принципы полового воспитания, бороться с патриархальной моралью, распространять средства искусственной контрацепции[1541]. Либеральные российские врачи пропагандировали средства контрацепции, в то время как их коллеги из США призывали усиливать уголовное преследование за распространение контрацептивов.

Наиболее радикальные мнения предполагали полную легализацию абортов[1542], что должно было явиться «предохранительным клапаном»[1543] от многочисленных случаев детоубийства и панацеей от криминальных действий.

Ожидание роста злоупотреблений со стороны врачей породило рассуждения о регламентации процедуры показаний к абортам[1544]. По мнению экспертов, решение об абортировании должно было быть принято не менее чем тремя специалистами. Клиническое пространство признавалось единственно возможным для проведения абортов. Большинство высказывалось в пользу государственных родильных клиник и отделений.

Ключевым в обсуждении стал перенос проблемы абортов из юридической и религиозно-нравственной плоскости в медико-социальную. С одной стороны, это означало наметившуюся в связи с развитием профессионального акушерства и гинекологии медикализацию репродуктивного поведения. Осознание неэффективности уголовных санкций против роста абортов и медикализация сферы репродуктивного поведения сделали актуальным вопрос о легализации абортов. С другой стороны, придание проблеме медико-социального значения означало расширение ее значимости в социальной политике государства.

Именно врачи стали придавать широкое социальное значение проблеме абортов. С трибун съездов, на страницах медицинских журналов они называли аборты «эпидемической социальной болезнью, этиологию которой нужно искать в недостатках организации самого общества», «болезнью, поразившей современное человечество»[1545], «грозным социальным явлением»[1546].

Содержание новой социальной политики против расширения абортов, по их мнению, – не ужесточение уголовного законодательства, а проведение таких мер, которые послужат естественным препятствием к увеличению количества абортов: социальная поддержка беднейших и многодетных семей, матерей, оставшихся без поддержки мужчин, лучшее перераспределение благ, социальная справедливость[1547].

Для борьбы с абортами предлагалось проводить комплекс мер, которые современные социологи квалифицируют как «широкую семейную политику»[1548]. Предполагалось предоставлять не только пособия по рождению ребенка, отпуск по беременности и родам, но и регулярную социальную помощь многодетным семьям, освобождение их от части налогов, распространение форм государственного воспитания, бесплатность обучения в школах[1549]. Звучали предложения об уничтожении института «внебрачных детей»[1550].

Не только социально-экономические условия жизни общества оказывали влияние на репродуктивное поведение населения. Тенденция сокращения рождаемости была характерна исключительно для городских жителей, а значит, она была тесно связана с процессами урбанизации. С одной стороны, ослабление действия традиционных социальных норм и уклада жизни, контролируемого общиной, приводило к индивидуализации жизни в городской среде. Внебрачные сексуальные связи, разводы, адюльтеры подрывали устои традиционной семьи с ориентацией на многодетность. С другой стороны, вовлечение женщин в публичную сферу жизни (образование, профессиональная деятельность) также меняло их отношение к деторождению. Боязнь материнства была связана с процессом формирования идеологии «сознательного», «профессионального» материнства. Со стороны экспертного сообщества (врачей, педагогов) к рождению и воспитанию детей предъявлялось все больше требований. Создаваемые идеалы материнской заботы, коммерциализация ухода за ребенком, необходимость в условиях города дать образование оказывали существенное влияние на «рационализацию» деторождения. Эту тенденцию заметили еще дореволюционные врачи, которые писали, что «непосильность» и «невозможность» выполнения возраставших «требований» толкали женщин ограничивать число деторождений, в том числе при помощи избавления от беременности[1551]. Урбанизация, с одной стороны, предъявляла все больше формальных требований к поведению человека, с другой, следствием ее стало ослабление социального контроля над поведением индивида.

Анализ социально-экономических причин, способствовавших росту числа криминальных абортов, привел часть врачебного сообщества к мысли о важности не только законодательной регламентации абортов по медицинским показаниям, но и введения социальных показаний к аборту, вызванных «крайней необходимостью»[1552]. К важнейшим социальным критериям относили «нужду», внебрачные беременности, влекущие собой «боязнь позора», беременность вследствие насилия или обмана. Наиболее радикальные мнения предполагали полную легализацию абортов («отказаться от уголовной наказуемости аборта, переведя его в группу деяний дозволенных»[1553]), что должно было явиться «предохранительным клапаном»[1554] от многочисленных случаев детоубийств и панацеей от криминальных абортов. Скептически настроенные врачи считали опасным вводить иные показания к абортам, кроме медицинских. В частности врач Н. В. Тальберг, выступая на III Пироговском съезде, полагал, что легализация социальных показаний к абортам откроет широкие возможности для злоупотреблений врачей, которые за высокую плату будут открыто выполнять аборты в медицинских учреждениях.

Ожидание роста злоупотреблений со стороны врачей породили рассуждения о регламентации процедуры показаний к абортам, что, по мнению экспертов, должно было предохранить общество от «возможного произвола врачей», а самих врачей «от возможных неприятностей»[1555]. По мнению докторов, решение об абортировании должно быть принято не менее чем тремя специалистами. Беременная в письменной форме должна была дать согласие на аборт. При этом она не рассматривалась в качестве полноценного субъекта. Полагалось, что муж (при его наличии) также должен был предоставлять согласие на прерывание беременности.

Спорным был вопрос о том, где могли бы производиться аборты. Большинство высказывалось в пользу государственных родильных клиник и отделений, в которых можно наилучшим образом пресечь все злоупотребления со стороны врачей. Однако реализовать это было нелегко, так как требовало существенного расширения числа городских родильных приютов. В связи с этим высказывались мысли о допустимости производить аборты в частных клиниках, но при условии усиления государственного контроля над ними. Несмотря на то что доминирующая часть врачей рассматривали больничное пространство в качестве исключительного для производства абортов, некоторыми акушерами допускалась возможность производства операции «на дому»[1556]. Предоставляя женщинам возможность регулировать процесс деторождения, с одной стороны, предполагалось ввести государственный контроль над женской репродукцией. Сама эта идея отражала концепт «биополитики» (М. Фуко), согласно которому контроль над человеком осуществляется через медицинские структуры.

Формирование незримых элементов биополитического контроля на рубеже XIX–XX веков стало в России важнейшей новацией в области контроля и дисциплинирования женского тела. Это разбивает тезис зарубежных теоретиков о том, что биополитическая модель контроля характеризовала прежде всего западные общества[1557], а в России был недостаточно сформирован биополитический дискурс[1558]. В отношении контроля над рождаемостью российские врачи одними из первых обосновали новую модель – биополитическую, придав аборту статус прежде всего медицинской проблемы. Принципиальная разница с вовлечением абортов в сферу биополитического контроля в России состояла в том, что в США, Англии обсуждение легализации абортов взяли на себя не врачи, а представительницы феминистского сообщества (Э. Гольдман, М. Сэнгер, М. Деннет, С. Браун, М. Стоулс), вовлеченные в так называемые «абортные войны»[1559], противостоя тенденциозной мужской экспертной позиции.