Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 74)

В России феминистский дискурс о проблеме контроля рождаемости был встроен в медицинский, так как большинство женщин, выступавших за легализацию абортов, были врачами (М. И. Покровская, К. Н. Бронникова Л. М. Горовиц, Е. Кулишер). В то же время в отношении контроля женской репродукции им удалось предложить принципиально иную модель, основанную на личном выборе женщины, рационализации сексуальности и «свободном материнстве». Идея женской репродуктивной свободы приобрела особую актуальность в рамках деятельности известных женских организаций («Русское женское взаимно-благотворительное общество», «Союз равноправности женщин», «Женская прогрессивная партия», «Российская Лига равноправия женщин»), а также Первого Всероссийского женского съезда (1908). Российские феминистки, наравне с американскими «сестрами», открыто стали защищать право женщины самостоятельно распоряжаться своими репродуктивными способностями[1560]. Однако данный концепт не получил практической реализации, так как в меньшей степени соответствовал интересам государства, нежели модель биополитического контроля, источником которого выступали государственные и медицинские институты. Российским феминисткам, в отличие от американок, не удалось сформировать ассоциации по продвижению концепта «свободного материнства» и права женщин на самостоятельный контроль деторождений (в США в 1915 году была образована Национальная лига по контролю над рождаемостью[1561]).

Несмотря на позицию либерально настроенных врачей, выступавших за легализацию абортов, в имперский период принятие закона о декриминализации абортов и утверждение новой модели биополитического контроля над рождаемостью было затруднено по причине сильной позиции консервативного крыла (Г. Е. Рейн, Г. А. Раухфус, А. А. Редлих), настаивавшего на необходимости переключиться в пользу расширения социальной политики в области охраны материнства и младенчества. Центром инициатив стало созданное в 1913 году Всероссийское попечительство об охране материнства и младенчества. Его участники пропагандировали не столько рационализацию деторождения, сколько комплекс мер (социальная поддержка бедных матерей, организация детского питания, врачебный патронаж беременных и молодых матерей, всевозможные социальные льготы работающим матерям), которые современные социологи квалифицируют как «широкую семейную политику»[1562].

После революционных событий 1917 года и утверждения власти Советов была сделана ставка на утверждение модели биополитического контроля рождаемости. Принятое в 1920 году решение о легализации абортов стало логическим завершением дискуссии о контроле над рождаемостью, развернувшейся с конца XIX века. В условиях социалистической идеологии равенства возможность репродуктивного контроля над поведением человека при помощи медицинских институтов представлялась более эффективной, чем правовая. Зарождавшаяся система здравоохранения отражала социалистические идеи равенства и всеобщей доступности услуг. Вводя систему государственной медицины, пытаясь стандартизировать предлагаемые услуги, необходимо было решить вопрос, связанный с искусственным прерыванием беременности. Наиболее оптимальным выглядел способ легализации с целью усиления контроля над репродуктивным поведением женщины. То, что данный шаг был осуществлен скорее в интересах государства, чем в интересах женщин, доказывает слабая продуманность и плохая обеспеченность реализации закона[1563]. Не женщины, а специальные комиссии выносили решение о возможности производства бесплатного аборта[1564]. Тем, кому было отказано в операции, все так же прибегали к нелегальным услугам[1565]. Ставка была сделана на «абортную индустрию», а не на распространение политики предупреждения беременности и доступности средств искусственной контрацепции (то, что сегодня относится к сфере планирования семьи и в большей степени соответствует интересам женщин).

В современной зарубежной историографии ученые рассматривают эволюцию контрацепции в контексте проблемы контроля над человеческим телом и его репродуктивными функциями[1566]. Американские историки относят движение за легализацию контрацепции в начале XX века к важнейшим социальным проектам того времени[1567]. Появление и распространение контрацепции воплощало противоречивые тенденции в развитии общества. Практики контрацепции, с одной стороны, выражают процесс медикализации частной жизни общества, являются одним из воплощений биополитики (М. Фуко), то есть контроля над количеством деторождения с помощью специальных средств, которые с развитием научного знания стали разрабатываться представителями медицинского сообщества. Естественный процесс для женского организма – деторождение – все больше приобретал медицинское измерение. Именно врачи, не без участия коммерческих компаний, во второй половине XIX века стали «продвигать» первые искусственные средства ограничения рождаемости. И в данном случае интересы врачей и их «пациенток» совпадали. Контрацепция впервые открывала женщинам пути для иной, кроме материнской, самореализации. С другой стороны, широкое распространение контрацептивных практик нарушало сложившуюся модель демографического поведения, в которой государство было заинтересовано в «приумножении» населения и законодательно регулировало такие процессы, как контрацепция, абортивные практики. Фактически женская зависимость от репродуктивных функций преодолевалась с помощью медицинских институтов, подчинения врачебному контролю, что воплощало новый виток контроля над женским телом – формировались биополитические способы контроля над поведением человека[1568].

В российской исторической науке средства контрацепции как часть истории по контролю над рождаемостью – практически не исследованная область, ввиду крайней интимности и табуированности ее содержания. Супружеская контрацепция затрагивалась исследователями вскользь: в этнологии – в рамках родильного обряда и народных абортивных практик[1569]; в социальной истории и демографии – в контексте динамики численности населения[1570]; в частной истории – в вопросах, связанных с повседневностью семьи[1571]; в гендерной истории – в рамках проблемы материнства[1572]. При этом сами по себе практики контрацепции не входили в предмет научного описания, делая данную тему маргинальной для исследования. Исключительными по своей постановке явились работы профессора истории Принстонского университета Л. Энгельштейн, известного российского ученого И. С. Кона и основательницы отечественной школы гендерной истории Н. Л. Пушкаревой[1573]. В их фундаментальных исследованиях данная тема не получила широкого раскрытия, в то же время им удалось связать эту проблему с динамикой социально-экономических, политических и духовных процессов пореформенной России.

Мы исходим из того убеждения, что без контрацептивных практик как важной части контроля над рождаемостью невозможно было представить развитие женской эмансипации. Контрацептивные практики – основа способов контроля над рождаемостью, позволившая разделить репродуктивное и сексуальное поведение. Это своего рода скрытый механизм, при помощи которого женщина могла преодолеть рамки природного и обрести социальную свободу. Раскрытие этой темы позволяет дать более объективные ответы на вопросы, связанные с женской эмансипацией, материнством, положением женщины в гендерной системе общества и путях рационализации женской сексуальности. Кроме того, ограничение деторождения в конечном счете явилось одним из условий развития «сознательного материнства», так как превращало материнство из тяжелой женской обязанности в ее привилегию. Вызывает особый интерес, почему в условиях всеобщего осуждения контрацептивы устойчиво проникали в повседневную жизнь российского общества и прежде всего в его интеллектуальные круги? Почему, когда на Западе активно боролись со средствами контроля рождаемости, часть российского медицинского сообщества настойчиво их пропагандировала, а реклама контрацептивов наполнила столичную и провинциальную прессу? И наконец, чем было обусловлено столь брезгливое отношение женщин, представленное в автодокументальных источниках, к контрацептивам на фоне их широкого распространения в интеллигентных кругах?

Практики ограничения деторождения при помощи специальных средств существовали во все времена и у всех народов. Народная медицина, традиционные верования знают многочисленные способы, направленные на предотвращение зачатия. В народной традиции предупреждение беременности в какой-то мере оправдывалось для бедных семей, излишняя плодовитость могла осуждаться. Согласно народным представлениям, семьи, лишенные средств вскормить и вырастить детей, должны ограничивать их численность. Известны поговорки: «Вот, жрать нечего самим, а она, как кошка, плодит», «наживать ребят умеете, а кормить, так нет вас»[1574].

Опираясь на этнографические источники, описания народной медицины, можно выделить три группы народных средств, направленных на предотвращение беременности: совершение механических действий со своим организмом, направленных на причинение увечий и дальнейший выкидыш, символические действия и практики, использование различных «зелий». В народе были распространены всевозможные суеверия в отношении предотвращения беременности. Как правило, они предполагали совершение определенных практик обрядового характера. Необходимо было употребить в пищу нечто, имевшее особое символическое значение, либо совершить определенные действия того же характера. Эти данные были собраны этнографами, бытоописателями, публицистами, представителями медицинского сообщества.