Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 72)
Благодаря развитию научного акушерства аборт в медицинских учреждениях приобретал легитимность среди горожанок, что было связано с уверенностью в безопасности и легкости производимой операции. Врачи также шли навстречу женщинам, вероятно, заинтересованные в собирании «акушерского материала», побуждаемые материальной выгодой. В данном случае интересы пациенток и врачей совпадали.
Анализ разрозненных данных показывает, что с начала XX века устойчиво наблюдался рост абортов, производимых врачами по медицинским показаниям.
Земские врачи, отмечая тенденцию стремительного роста числа криминальных абортов, стали предлагать улучшать условия для проведения официальных абортов по медицинским показаниям. В частности, в акушерском и гинекологическом отделении Смоленской земской больницы данных о производстве абортов не было обнаружено до 1890 года. Впоследствии, несмотря на запрет «плодоизгнаний», аборты производились легально по медицинским показаниям. Ежегодно производилось по два-три аборта, в 1910‐е годы их число удвоилось. Ввиду существования проблемы криминальных абортов, роста числа выкидышей, в 1913 году земство запланировало ввести в действие специальную операционную для абортов[1517]. По их мнению, общественные организации, властные структуры должны прилагать больше усилий в оказании квалифицированной помощи населению, вплоть до открытия специальных операционных[1518].
Изучение отчетных документов родильных отделений и клиник показало, что не существовало унифицированных требований к производству аборта. Врачи проводили операции в соответствии со своими знаниями и практическим опытом. Изучение публикаций в медицинских журналах начала XX века доказывает, что врачи экспериментировали в применении различных способов искусственного прерывания беременности (от известных сельским повитухам впрыскиваний в полость матки ртути и сулемы[1519] до маточных спринцеваний, введения бужей, а также экстремального способа абортирования при помощи электрического тока – «электризации»[1520], словно соревнуясь в собственных навыках и смелости идей. Эти эксперименты позволяли усиливать научный авторитет врачей, давая им возможность «вписывать» свое имя в историю науки.
Подобная ситуация имела как минимум два важных следствия. Во-первых, она демонстрировала устойчивый запрос населения на практику контроля рождаемости. Во-вторых, она подрывала положение врачей. Согласно уголовному законодательству, именно врачи несли большую ответственность за проведение аборта, чем необразованные лица. Законодательная коллизия ставила акушеров в уязвимое положение, их профессиональные риски повышались. Врачи и правоведы все чаще стали указывать на противоречивость социальных норм и практик, отмечая важность квалифицированной проработки законодательства в отношении абортов[1521]. Отсутствие в законе прямых указаний на разграничение, квалификацию аборта ставило под угрозу как женщину, так и врача. В противоречии находился принцип врачебной тайны и обязанность врача доносить о всех известных ему случаях плодоизгнаний, даже произведенных по медицинским показаниям.
С начала XX века ключевым в экспертном дискурсе (медицинском и правовом) стал перенос проблемы абортов из юридической и религиозно-нравственной плоскости в медико-социальную. Проникновение медицины в сферу репродукции отразилось на терминологии. Вместо народных («выкинуть», «пустить кровь», «душегубство сотворить», «вытравить плод», «извести плод во чреве») и юридических терминов («плодоизгнание», «преступный выкидыш», «намеренный выкидыш») искусственное прерывание беременности стало квалифицироваться прежде всего как медицинская операция – «аборт».
Врачебный дискурс начала XX века по проблеме аборта имел важнейшее значение в появлении модели биополитического контроля женской репродукции. В отличие от своих западных коллег, которые с 1870–1880‐х годов настаивали на ужесточении законодательства об абортах[1522] (медицинские ассоциации развернули целую кампанию против распространения абортов и контрацепции), в России либеральные врачи заняли иную позицию, что явилось основой для формирования новой модели контроля рождаемости – биополитической. В данном случае интересы пациенток и врачей совпадали, что, по мнению западных теоретиков, нередко проявляется на пути медикализации[1523].
Общественное обсуждение темы абортов достигло апогея в медицинском дискурсе в 1910‐е годы. Существенное влияние на него оказали IV Всероссийский съезд акушеров и гинекологов (1911), XII Пироговский съезд врачей и естествоиспытателей (1912), X съезд русской группы криминалистов (1914), а также обсуждения социальной политики в рамках Всероссийского попечительства об охране материнства и младенчества в 1913–1918 годах. Вопрос о противодействии росту криминальных абортов был остро поставлен с началом Первой мировой войны[1524], когда его обсуждение перекинулось из столичных в региональные медицинские сообщества.
Представители медицинского сообщества, располагая клиническим материалом, стремились обратить внимание общественности, органов власти на новую тенденцию в репродуктивном поведении городского населения. Именно врачи стали выводить проблему из категории преступных деяний, придавая ей острое социально-медицинское значение. Аборты рассматривались в качестве социальной болезни и даже эпидемии[1525], по борьбе с которой, по мысли врачей, необходимо было выработать мощную программу социально-медицинских действий.
В начале XX века в отношении мер по борьбе с абортами среди представителей медицинского сообщества и правоведов оформились принципиальные позиции, которые условно можно обозначить как консервативную, либеральную и радикальную. Представители консервативного крыла, защищавшие традиционный уклад жизни, считали криминальные аборты результатом ухудшения нравственности. Панацею они видели в ужесточении уголовного законодательства и усиленном преследовании тех, кто совершал аборты. Они смотрели на аборты как на вариант детоубийства. Даже вполне либеральный по взглядам профессор В. Линденберг писал: «С детоубийством тесно связано плодоизгание (преступный выкидыш), которое с судебно-медицинской точки зрения является тем же детоубийством, только в раннем периоде развития младенца»[1526]. Консервативные по взглядам врачи относили плодоизгнание к акту «низменному», «противоестественному» и «антимедицинскому»[1527]. Они полагали, что следует отменить аборты даже по медицинским показаниям, считая, что ни порок сердца, ни туберкулез, ни угрозы женщины покончить собой – недостаточны для совершения абортов[1528].
Состоятельных женщин обвиняли в стремлениях ограничить число деторождений по причине их «избалованности». Врач-гинеколог Я. Е. Выгодский в своем докладе на XII Пироговском съезде среди перечисленных причин увеличения абортов называл и такую: «Крайняя изнеженность и избалованность многих женщин, принадлежащих по преимуществу к самым богатым и культурным классам населения»[1529].
Новые ракурсы проблемы с конца XIX века стала поднимать либеральная часть медицинского сообщества. Они обратили внимание на невозможность однозначно оценивать сам факт плодоизгнаний, отмечая необходимость изучать причины стремительного роста показателей, анализировать законодательные нормы и их неэффективность в борьбе с проблемой, озвучивать новые меры социально-медицинского характера по борьбе с плодоизгнаниями, рассмотреть вопрос о декриминализации абортов, юридически защищать женщин и врачей, совершивших аборт.
Либерально настроенные врачи обращали внимание на важность квалификации абортов, изучения причин, декриминализации абортов, юридической защиты женщин и врачей. Дискуссия вышла за рамки обсуждения медицинских показаний к аборту, выдвигались предложения ввести социальные показания («нужда», внебрачные беременности, беременность, вызванная следствием насилия или обмана) к прерыванию беременности[1530]. Уже тогда приходило осознание, что тенденция сокращения рождаемости связана с процессами урбанизации, вовлечением женщин в публичную сферу жизни, конструируемые экспертным сообществом идеалы материнской заботы[1531].
Новая линия обсуждений была связана с концептуализацией проблемы абортов. Между юристами и врачами разгорелся спор о том, чьи интересы важнее: матери или плода, и вообще, можно ли плод считать полноценным субъектом права. Медицинский и юридический дискурсы рассматривали аборты как действия, направленные против различных субъектов и институтов: 1) плода, 2) беременной, 3) отца, 4) государства (в плане демографических потерь) и 5) нравственности. В то же время либерально настроенные врачи считали, что только нарушение прав беременной и отца могут в полной мере считаться квалификацией для установления факта преступления[1532]. Все остальные основания – относительные, в которых отсутствует факт виновности деяний. Несмотря на то что большая часть врачей причисляли плод к субъекту права, они полагали, что права плода нужно соотносить с правами матери, которым необходимо отдать «полное преимущество»[1533]. Важным аргументом во врачебном дискурсе было указание на необходимость заботиться об уже рожденных детях, оказывать им и их матерям всестороннюю поддержку, а потом поднимать вопрос о защите прав плода.