Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 63)

Современная исследовательница феминизма Ирина Юкина полагала, что сам по себе женский нигилизм выражался, прежде всего, «в эпатаже общества своим образом жизни и своим внешним видом»[1359]. Модным веянием среди представительниц их круга стали фиктивные браки (С. Ковалевская, А. М. Евреинова), которые давали возможность замужним дамам уехать за границу. Увлеченные произведениями Жорж Санд (в 1860‐е годы их называли «жоржзандистками»), драмами Ибсена, «новые женщины» защищали примат свободы в личной жизни. Их социальное поведение являлось формой девиации по отношению к традиционному жизненному сценарию, предписанному благовоспитанным девушкам. Помимо того что брак и материнство были для этих женщин категориями потусторонними, В. Розанов отметил другую любопытную деталь: он полагал, что их чаще притягивают представительницы своего пола[1360].

Отказ от материнства впервые стало практиковать молодое поколение 1860‐х (шестидесятницы). По мнению И. Юкиной, семья стала восприниматься молодежью «как препятствие к личной свободе»[1361]. И. С. Кон, характеризуя женщин XX века, отмечал появление тенденций, враждебных детоцентризму: «Социально-политическая эмансипация женщин и все более широкое их вовлечение в общественно-производственную деятельность делает их семейные роли, включая материнство, не столь всеобъемлющими…»[1362] Материнству шестидесятницы противопоставили получение научного образования, в том числе профессионального, социальную активность. Вопреки тому, что экспертное сообщество в лице врачей-мужчин упорно связывало отсутствие материнской любви, материнского инстинкта с врожденной преступностью и врожденной идиотией (Ч. Ломброзо, В. Тарновский), представительницы данной категории настойчиво претворяли в жизнь собственные сценарии. В их представлении мать – это, прежде всего, «самка», ограничившая возможность духовного роста и саморазвития. В этой связи современные исследователи констатируют высокую степень корреляции между уровнем образования, публичной активности женщины и числом деторождений в ее жизни (Б. М. Бим-Бад)[1363].

Концептуальное оформление идея «свободного материнства» получила на Западе. В 1870‐х годах в рамках феминистских организаций США возникло движение за «добровольное материнство» (voluntary motherhood), представительницы которого активно защищали примат женской свободы в сфере репродукции[1364]. В Западной Европе это движение приобрело теоретическое оформление. Известная шведская писательница начала XX века Эллен Кей считала воспроизводство и воспитание потомства святой обязанностью в жизни женщины, но в то же время она признавала право женщин на самостоятельное решение вопроса о количестве деторождений. Ее работы, в которых она обосновывала свободу материнства, имели широкую популярность в России; их переводили, обсуждали, цитировали[1365]. Сочинение Э. Кей «Век дитя» было опубликовано в начале XX века, а через несколько лет переиздано под названием «Век ребенка»[1366]. В 1905 году в России была переведена работа немки Руфи Брэ «Право на материнство»[1367]. Популярность среди российской интеллигенции имел труд немки Марии Инге, который дословно переводился как «Крик по ребенку» («Der Schrei nach dem Kinde»)[1368]. М. Инге называла материнство наивысшей ступенью женского развития, считая, что женское движение само по себе ведет к вырождению женщины, если оно не перейдет в движение материнское[1369]. По мнению Оды Ольберг, которое она озвучила в книге «Женщина и интеллектуализм», женщина будущего будет иметь не более двух-трех детей, что позволит ей с легкостью совмещать материнство и общественную деятельность[1370]. Немалый резонанс в российском обществе вызвала статья Ирины Дэ «Право на материнство», опубликованная в журнале «Русь» в 1904 году. Автор считала закономерным процессом сокращение числа детей в семьях во имя женской свободы и «сознательного материнства». Под влиянием этих идей даже бывшие ярые сторонники «истинного материнства» признавали, что от «патриархального плодородия» в конечном счете не выигрывает ни женщина, ни общество[1371].

Таким образом, получив законченную формулировку на Западе, идея «свободного материнства» получила распространение в России.

Для многих представительниц либерального феминизма начала XX века материнские роли также занимали второстепенное место. Эпоха модерна культивировала новый тип благородной женщины, который предполагал, по словам Н. Л. Пушкаревой, отказ от «традиционных женских радостей: детей, семьи, семейно-домашней повседневности»[1372]. Известная участница женского движения, член партии кадетов Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс, несмотря на то что являлась матерью двух детей, в своих многочисленных автодокументальных сочинениях практически никогда не упоминала об их рождении и воспитании[1373]. Известные участницы женского движения О. А. Шапир, А. Н. Шабанова также не рассматривали деторождение в качестве важного телесного опыта. О. Шапир была убеждена в том, что биологическая обусловленность к деторождению выступает главной причиной неравенства полов[1374]. В известном феминистическом журнале «Союз женщин», издательницей которого была М. А. Чехова, анонимный автор писала о женщинах, которые «тяготятся» исполнением домашних обязанностей – воспитанием детей, домоводством, заботами об удобствах членов семьи, чувствуя себя в этой сфере «совершенно непригодными»[1375]. Она называла таких «тоскующих в одиночестве», страдающих женщин, запертых в исключительно семейном кругу, «женщинами предрассветной поры». Автор полностью не отрицала материнства, считая, что ему на смену должно прийти «новое материнство», в котором женщина – прежде всего свободная личность, располагающая всеми средствами быть матерью и развивать собственную субъективность.

На страницах женских дневников фиксировались новые предпочтения женщин. Об этом писала активная участница женского движения либерального толка Надежда Васильевна Стасова: «Для меня исчезло очарование семьи, своей собственной, я почувствовала любовь ко всемирной семье; это стало моим идеалом, я с ним и умру!»[1376] Ее родственница Елена Дмитриевна Стасова, известная большевичка, считала семью темницей, только вырвавшись из которой можно заняться настоящим делом[1377]. Инесса Арманд, прочитав в пятнадцать лет «Войну и мир», была страшно разочарована судьбой Наташи Ростовой, которая, по ее мнению, превратилась в «самку». На страницах личных документов И. Арманд признавалась, что для нее смысл жизни состоит не в материнстве и замужестве, а в том, чтобы «стать человеком»[1378]. Она порвала связь с собственной семьей, посвятив себя общественной деятельности.

Лидер социалистического и женского движения, дворянка по происхождению Александра Михайловна Коллонтай после рождения сына оставалась верной женой и матерью в течение четырех лет, затем оставила семью, включившись в революционную борьбу. Ей принадлежат строки: «Я хотела быть свободной. Маленькие хозяйственные и домашние заботы заполняли весь день… Как только маленький сын засыпал, я целовала его мокрый от пота лобик, плотнее закутывала в одеяльце и шла в соседнюю комнату, чтобы снова взяться за книгу Ленина»[1379]. Для Коллонтай любовь к собственному ребенку представлялась формой эгоизма. Она воспринимала замужество и материнство как нечто ограничивающее свободу женщины. В 1909 году Александра Михайловна писала: «Чтобы стать действительно свободной, женщина должна сбросить тяготеющие на ней путы современной, отжившей, принудительной формы семьи… При современных, обычаем и законом утвержденных, формах семейного уклада женщина страдает не только как человек, но и как жена, и как мать»[1380]. Для многих активисток социально-политического движения, нигилисток по своим убеждениям, материнство становилось помехой на пути дела всей их жизни. Отвечая на вопрос половой переписи, проводившейся в Томском университете, о пользовании противозачаточными средствами, один из студентов-революционеров заметил, что «беременность удаляет женщину от политической и духовной жизни, лишает ее возможности быть членом общества»[1381]. Данная мысль, озвученная безвестным революционером, была типична для молодых представителей революционного класса.

Важной составляющей концепта «свободного материнства» стала идея женской репродуктивной свободы. Представление о деторождении как свободном женском выборе приобрело особую актуальность в рамках дискуссий, развернувшихся между членами известных женских организаций («Русское женское взаимно-благотворительное общество», «Союз равноправности женщин», «Женская прогрессивная партия», «Российская Лига равноправия женщин»), в деятельности Первого Всероссийского женского съезда (1908), Двенадцатого Пироговского медицинского съезда. Российскими феминистками был затронут важнейший вопрос, связывавший материнство и проблему женской свободы, – важность обретения женщиной своей субъективности, в том числе овладение свободой над собственным телом. В этой связи были актуализированы идеи о репродуктивной свободе женщины, о необходимости использования контрацепции и о возможности легализации абортов по особым медицинским показаниям. Некоторые из эмансипированных активисток женского движения начала XX века с критикой обрушились на идею святости материнства. Выступая в рамках Первого Всероссийского женского съезда в 1908 году, делегатка от Москвы М. Б. Бландова в докладе «О современном положении русской женщины» называла «речи» о святом долге каждой женщины быть матерью и заботиться о домашнем очаге «избитыми», не соответствующими условиям современной жизни[1382]. Участница съезда М. Вахтина в статье «Брачный вопрос в настоящем и будущем» писала, вероятно, под определенным влиянием «Крейцеровой сонаты», что современный брак зачастую превратился в узаконенную форму разврата. Она полагала, что жертвенная пушкинская Татьяна – в прошлом, современность требует от женщины свободы и действий. Сообразно феминистскому подходу М. Вахтина была убеждена, что в скором будущем должны утвердиться свободная любовь, свободные союзы женщин и мужчин и свободное материнство, что приведет к полнейшему равноправию[1383].