Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 65)
В статьях 1910‐х годов она уделяла материнской теме большее внимание, полагая, что общество должно в корне пересмотреть свое отношение к нему. Ее идеи значительно опережали время, в котором она жила. В частности, ей принадлежал тезис о том, что новое материнство подразумевает и новое отцовство. Она впервые обратила внимание на значительную роль мужчины в освобождении женщины от кабалы материнства. М. Покровская предписывала отцам более активную позицию в деле ухода за ребенком: «Совершенно несправедливо отцы взваливают на матерей все заботы, весь уход за маленькими детьми. Тут должно быть разделение труда… Отец не может родить ребенка и кормить его грудью, но он может и должен делить с матерью уход за ним и вместе с ней воспитывать его с самого раннего возраста»[1401]. М. Покровская выступала против разделения сфер на женскую (быт, дети) и мужскую (профессиональный труд, культура). Она была убеждена, что женщина имеет полное право заниматься еще чем-то (профессиональным трудом, общественной деятельностью), кроме рождения и воспитания детей. М. Покровская считала, что в либеральном обществе, правовом государстве институт материнства также должен трансформироваться. В связи с этим она критиковала заявления мужчин, которые стояли на страже патриархальных ценностей.
Идею «свободного материнства» отстаивала известная деятельница российского феминизма, писательница Ольга Андреевна Шапир. Она критично отзывалась о «принудительном материнстве» в «нерасторжимом браке»[1402]. Феминистка считала крайне несправедливым, что, выходя замуж, женщина лишается всяких прав, приобретая громаду обязанностей, долженствований, и на протяжении всей семейной жизни вынуждена заниматься исключительно самопожертвованием. О. Шапир полагала, что обязательное, неконтролируемое деторождение, которое делало женщину зависимой от собственной природы, было одной из основных причин существующего острого полового неравенства[1403]. Она красноречиво писала о том, что «невозможно удержать женскую душу в ребяческих свивальниках, сотканных для нее мировой историей»[1404]. По мнению писательницы, материнство должно войти в определенные границы, которые предоставят женщине свободу личную и социальную. В своих литературных произведениях она культивировала новый идеал женщины: не жертвенный и женственный, а свободный, стоящий на пути самоопределения и самореализации[1405].
Женщина-врач, феминистка по своим взглядам Евгения Кулишер также выступала в защиту женской репродуктивной свободы и ограниченного материнства. Она была убеждена, что каждая женщина должна самостоятельно решать дилемму иметь или не иметь детей, а если иметь, то в каком количестве. Сторонницы свободного осознанного материнства были убеждены, что оно окажет позитивное влияние на положение женщины в обществе, давая ей возможность быть матерью и заниматься профессиональной деятельностью, оздоровит отношения между супругами и плодотворно скажется на воспитании детей.
Таким образом, именно российские феминистки впервые открыто стали защищать право женщины самостоятельно распоряжаться своими репродуктивными способностями. Среди них – плеяды женщин-врачей, активно выступавших с трибун известного Пироговского съезда, на котором поднимался вопрос о контроле общества над рождаемостью. Ярый противник абортов и контрацепции, врач, в прошлом народоволец, эсер С. Елпатьевский писал об этих женщинах: «И на Пироговском съезде, и на съезде криминалистов участвовали женщины наиболее интеллигентные, так сказать, отобранные женщины и, нужно думать, не первой юности. И нет основания думать, что то были какие-то изуверки, женщины с извращенными чувствами, – то была, несомненно, женская интеллигенция, до известной степени защитница женских интересов»[1406]. Либеральные феминистки, под определенным влиянием теории неомальтузианцев, полагали, что на смену идей «сознательного материнства» придет репродуктивная свобода женщины. В это же самое время на Западе идеи легализации абортов и распространения контрацепции встречали осуждение со стороны врачебного сообщества. По мнению российских феминисток, женщина из «родильного аппарата», «орудия половых наслаждений мужчин» должна была стать свободным субъектом общественных отношений. Правда, в большинстве своем, они не предлагали форм так называемого разумного ограниченного материнства, считая это делом будущего. М. И. Покровская выражала надежду, что наука укажет возможные способы на пути к расовой гигиене через ограничение деторождения.
Итак, в России в начале XX века сосуществовали две противоборствующие концепции идеалов материнства. С одной стороны, идея о свободном, контролируемом материнстве, возможности женщины, которая является матерью, осваивать иные, кроме материнства, горизонты общественной деятельности. С другой стороны, концепция всепоглощающего материнства, в основе которой – исключительно репродуктивные половые отношения и полнейшая нацеленность женщины на осуществление заложенной природой биологической функции, социальная же составляющая ее деятельности должна была выражаться в воспитании достойных граждан.
Критично восприняли идею «сознательного материнства» представительницы радикального феминизма. Следует отметить, что концепция материнства в рамках марксистской теории не получила широкой трактовки[1407]. Отмечала этот факт и Н. Л. Пушкарева: «Практически все теоретики марксизма (за исключением деятелей „второго ряда“ и, к тому же, женщин в частности – А. М. Коллонтай) отводили женщинам пассивную роль, рассматривая их в качестве „страдалиц“, которых надо спасать, либо (если речь шла о представительницах „эксплуататорских классов“) – в качестве получательниц неких выгод, которых добились мужчины»[1408]. Фактически единственной создательницей социалистической концепции материнства в дореволюционной России явилась Александра Михайловна Коллонтай. Непосредственное обращение А. М. Коллонтай к материнской теме было продиктовано тем, что социал-демократическая фракция Государственной думы поручила ей разработать законопроект об охране материнства. При этом некоторые зарубежные исследователи склонны считать, что материнская тема была центральной в теоретической и практической деятельности Александры Михайловны[1409].
Значительное влияние на формирование ее взглядов по данному вопросу оказали произведения А. Бебеля «Женщина и социализм» и Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства»[1410]. А. М. Коллонтай отмела популярную теорию «сознательного материнства», которую считала враждебной: «…Материнство – буржуазный идеал, видящий в женщине не человека прежде всего, а по преимуществу самку, приобрело особый ореол прогрессивности»[1411]. Она видела в лозунгах типа «право кормить своего ребенка своей грудью», «право следить за первыми проблесками пробуждения его сознания», «право оберегать его маленькое тельце» средства для манипуляции матерью, будучи убежденной, что редкая женщина не подпишется под этими словами. Коллонтай считала, что материнство лишает женщину свободы, замыкает ее мир «эгоистичным мирком детской» и становится на пути ее социальной активности. «Разве женщина, отдающая всю себя ребенку, может оставаться свободной личностью при теперешних условиях?» – задавала она провокационный вопрос своим читательницам[1412]. Ввиду приверженности социалистической доктрине ее концепция была ориентирована на матерей-пролетарок. Она была убеждена, что теории материнства, предложенные либеральным сообществом, невозможно применить в рабоче-крестьянской среде, называя при этом концепцию «сознательного материнства» «пережитком старины», а идею «свободного материнства» «наивной утопией»[1413].
А. М. Коллонтай не без иронии характеризовала буржуазную мать, которая имеет возможность трепетно относиться к собственной беременности, родам и детям. Им она противопоставляла измученную женщину-работницу, для которой деторождение становилось непомерной ношей. Основываясь на медицинской и производственной статистике, она доказывала, что бесчеловечный фабричный труд превращает материнство в «тяжелый крест»[1414]. В то же время А. М. Коллонтай полностью не отрицала важности материнских ролей в жизни женщины, считая их естественными. Она была убеждена, что государство обязано оказывать значительную социальную поддержку матерям, так как, согласно марксистской теории, домашнее хозяйство должно превратиться в отрасль общественного производства. Таким образом, в представлении Коллонтай материнство являлось важнейшим социальным институтом («осязаемая социальная ценность»), а проблема материнства состояла в существовании системы государственной поддержки женщин и детей. Она была убеждена, что сама по себе данная проблема порождена капиталистической экономикой. В суровых условиях капитализма женщина вынуждена работать ради пропитания; традиционные семейные ценности постепенно утрачивают свою ценность, вследствие чего растет число одиноких матерей, стирается грань между «законобрачной и внебрачной матерями»[1415]. Кроме того, А. М. Коллонтай полагала, что социальные катаклизмы (революции, войны) превратили материнство в особо острую проблему: «Безумное истребление человеческих жизней превращает акт деторождения из акта частно-семейного в акт социальной важности. Под грохот пушек на фоне мирового пожара проблема материнства встает во весь свой гигантский рост»[1416].