Наталья Пушкарева – Сметая запреты: очерки русской сексуальной культуры XI–XX веков (страница 62)

Под влиянием многочисленных предписаний экспертов в обществе стали формироваться различные концепции «идеального материнства» («ideal motherhood», «perfect motherhood»)[1346]. Среди складывавшихся концептов можно выделить два противоположных. С одной стороны, врачи, педагоги, литераторы настойчиво доказывали, что материнского инстинкта недостаточно для воспитания детей. Они стали предъявлять к матерям широкие требования, тем самым конструируя модели их поведения. Материнство превращалось из естественной роли женщины в важнейший ее социальный статус и в общественный институт. Под влиянием появлявшихся многочисленных врачебных предписаний относительно деторождения, ухода за детьми, их воспитания наблюдался процесс медикализации и коммерциализации материнства (то, что М. Фуко относил к области «биополитики»)[1347]. К концу XIX века под воздействием экспертного дискурса (прежде всего врачебного, а также педагогического) получили очертания концепты «сознательного», «экспертного» и даже «профессионального» материнства. Подобные тенденции были свойственны и западному обществу, что дало основание исследователям называть XIX столетие веком «материнства»[1348].

Основное содержание концептов идеального материнства, озвученных врачами, педагогами, публицистами, сводилось к тому, что мать должна с особым вниманием подходить к своему репродуктивному здоровью, готовиться к деторождению, практиковать грудное вскармливание, находиться в постоянном контакте с врачами, окружать ребенка правильными предметами (мебелью, игрушками, одеждой), ориентироваться на актуальные педагогические идеи в воспитании детей, постоянно просвещаться в вопросах, связанных с деторождением и воспитанием детей. С развитием научного знания (медицинского, педагогического) требования к «новым матерям» постоянно росли. Материнство стало коммерциализовываться (производство специальных предметов для беременных, детские коляски, приспособления для вскармливания, детская мебель, игрушки, одежда, питание для младенцев и пр.).

Очевидно, что воспреемницами новых идей становились преимущественно обеспеченные женщины, горожанки. Но формирующийся дискурс «идеального материнства» имел направленность к масштабированию. Во многом это было связано с попытками сокращения детской и прежде всего младенческой смертности среди крестьянского населения. Именно с конца XIX века появились многочисленные публицистические брошюры (ориентированные на сельских женщин), в которых простым языком рассказывалось о правильном уходе за ребенком.

В условиях разрушения патриархальных семей, формирования нового (европейского) типа брачности, либеральной атмосферы, женской эмансипации появился новый вариант патриархата (это говорит о многомерности самого термина и его проявлений), который выражался через идеалы материнской заботы и культ детоцентристской семьи. Материнство становилось формой социального служения и выражением гражданского долга женщин[1349].

В отношении женщин формировались так называемые «политики тела»[1350] (М. Фуко), которые можно рассматривать как способ управления и контроля над ними. Теоретики феминистских и гендерных исследований (Дж. Батлер, А. Дворкин, Э. Гросс[1351]) «сексуальные и репродуктивные политики тела» относили к патриархальному обществу, в котором женщина играла роль сексуального объекта и «рожающей машины». В индустриальную эпоху «политики тела» приобрели скрытую форму. С развитием движения женской эмансипации власть всерьез обеспокоилась чрезмерной активностью женщин, в связи с этим новая идеология материнства стала особенно актуальной, так как она возвращала женщин в лоно семьи, ограничивая сферу их деятельности все тем же деторождением и воспитанием детей. «Идеальная мать», равно как и «идеальная женщина», не принадлежала себе, она должна была идеально выполнять многочисленные указания «экспертов», а если и иметь собственные взгляды на собственное репродуктивное поведение и воспитание детей, то исключительно в рамках экспертных предписанных правил, наставлений, рекомендаций. На женщину смотрели с позиции долженствования, все, что противоречило предписанным нормам, приобретало характер инвертированности в глазах современников. Незамужняя, бездетная женщина воспринималась как патология. Все сценарии для «истинной женщины» были сконструированы экспертами, воспевающими роль «сознательной матери». В конечном счете материнство вновь и вновь приобретало форму «принудительного института культуры»[1352] (А. Рич).

Конструкты идеального материнства отражали все же мужские представления об идеальной женщине и являлись решением мужской части властного и врачебного сообщества по улучшению демографической обстановки в стране. В связи с этим в среде российского сообщества появилась концепция материнства, которая впервые отражала интересы не просто матерей, но и женщин. Их апологетами были преимущественно эмансипированные особы. Речь идет об идее «свободного» материнства (voluntary motherhood[1353]) . Именно этот слабый голос российских феминисток конца XIX века представляет интерес для изучения с целью понимания трансформации представлений о гендерных ролях, женской идентичности.

Взгляды российских феминисток на проблему материнства нашли частичное отражение в работах по истории женского движения. При этом современные исследователи (И. И. Юкина, О. А. Хасбулатова, С. Г. Айвазова и др.[1354]) подчеркивают, что эта тема была второстепенной для отечественного феминистического дискурса, так как основное внимание было направлено на полемику вокруг политических прав и свобод женщин. Несмотря на второстепенность материнского дискурса в феминистском сообществе начала XX века все же можно выделить основные идеи зарождавшегося концепта «свободного материнства».

В начале XX века в среде эмансипированных женщин, а также в профессиональном сообществе акушеров и гинекологов стала утверждаться новая концепция материнства, в основе которой – свобода репродуктивного выбора. Идея «свободного материнства» была тесно связана с проблемами политических, социальных прав женщин и отражала новые веяния в половой морали населения. Традиционная идеология патриархальной семьи принуждала женщину осуществлять свою репродуктивную функцию, в то время как в условиях городского образа жизни, с разрушением патриархальной модели семьи, ростом разводов прокормить многочисленное потомство становилось все сложнее. Складывалась парадоксальная ситуация: женщины не хотели бесконечно рожать, мужчины не способны были обеспечить многочисленные семейства. Сложившаяся дилемма нашла разрешение в негласно утвердившемся принципе «свободного материнства». Так женщины (преимущественно горожанки) стремились преодолеть существовавший «двойной стандарт»[1355] (Б. Фридан) по отношению к репродуктивному поведению. Идеологически данная практика подкреплялась популярными среди образованных кругов концепциями мальтузианцев и неомальтузианцев, сторонники которых доказывали, что рост населения должен быть ограничен во имя всеобщего процветания. В то время как Т. Мальтус в качестве ограничителя деторождения рассматривал половое воздержание, его продолжатели активно защищали использование специальных средств контрацепции.

Американский исследователь Р. Стайтс полагал, что впервые идею репродуктивной свободы с «женским вопросом» в 1910‐е годы увязала Софья Абрамовна Заречная, писательница и журналистка, разделявшая феминистические взгляды[1356]. Однако еще в 1860‐е годы в пользу тягости обязательного деторождения высказывались представительницы первой волны русского феминизма. Предпосылками к оформлению идей «свободного материнства» в России стали высказанные мысли и выраженные в действиях практики шестидесятниц и нигилисток в первые десятилетия пореформенной России. Они явились противницами биологически предопределенных жизненных сценариев. Представительницы первой волны феминизма, шестидесятницы стали переосмысливать роль женщины в обществе, реальными действиями нарушая предписанное им поведение. Они совершали новые перформативные практики, состоящие в игнорировании всего нарочито женского (заключали фиктивные браки, носили нетипичную для женщин того времени одежду, позволяли себе свободные интимные отношения вне брака, минимизировали свой туалет, не пользовались драгоценностями и пышными яркими нарядами, отрицали нормы традиционной светской морали и пр.), тем самым ломая существовавшие гендерные стереотипы в обществе. В. В. Розанов, публиковавший многочисленные работы по проблеме пола, иронично описывал этот тип девушек: «…Ходит на курсы, на митинги, спорит, ругается, читает, переводит, компилирует. „Синий чулок“ с примесью политики, или политик с претензией на начитанность… И мужа ей совсем не нужно, она скучает с ним, убегая неудержимо в „общественные дела“, в разные организации»[1357]. Многие из них практиковали отказ от деторождения или его значительно ограничивали. М. К. Цебрикова в «Предисловии к книге Дж. Ст. Милля „Подчиненность женщины“» критично отмечала: «Общество веками привыкло видеть в женщине помощницу и подругу мужчины, мать, то есть более или менее смышленую няньку и гувернантку»[1358]. «Сознательное материнство» для нее являлось недостижимым идеалом. На примере собственной жизни шестидесятницы доказывали возможность совмещения общественно полезного труда и ограниченного материнства.