Наталья Прейс – Прощай, детство, и снова здравствуй! (страница 2)
— Не знаю…
Никита затушил сигарету о мокрый кирпич.
— Просто когда она читает… кажется, будто есть какая-то другая жизнь. Не вот это всё.
Никто не ответил.
— А помните, как Серёга у неё про перрон спросил? — вдруг прыснул Пашка.
Лариска сразу засмеялась, прикрывая рот рукавом.
— Ой, точно…
Даже Никита улыбнулся.
— Она тогда такая читает, — сказал он. — Ну помните, что-то про поезд…
— «На перроне его встретила…» — передразнил Пашка с нарочито серьёзным голосом. — А Серёга руку тянет: «Марина Сергеевна, а перрон — это кто?»
Ребята расхохотались уже громче.
— Не «кто», а «что», — сквозь смех поправила Лариска.
— Да без разницы.
Пашка согнулся от хохота, вспоминая:
— А у неё лицо так медленно вытянулось… Вот так…
Он изобразил растерянное выражение учительницы.
— Она сначала подумала, прикалывается, — сказал Никита. — Даже очки сняла.
— А Серёга сидит честный-честный, — продолжала Лариска. — И говорит: «Ну я правда не знаю».
Снова стало смешно, но уже как-то тише.
Потому что все понимали: Серёга действительно не знал.
Он ни разу не был на вокзале.
Никуда не ездил дальше райцентра.
Поезда для него существовали только в кино да в книгах.
— А помните, что она потом сказала? — неожиданно спросил Никита.
Ребята притихли.
— Она подошла к окну и говорит: «Господи… дети мои… вы даже не представляете, сколько ещё мира существует».
Над котельной повисла сырая тишина.
Где-то хлопнула дверь школы.
Сквозь туман донёсся звонок на урок.
— А потом она пол-урока про вокзалы рассказывала, — усмехнулась Лариска. — Про Москву, про поезда ночью…
— И про чай в стаканах железных, — добавил Пашка.
— И как люди уезжают и встречаются…
Никита поднял глаза на светящиеся окна третьего этажа.
— Я тогда впервые подумал, что тоже когда-нибудь куда-нибудь уеду. Хотя бы поездом. Хоть раз.
Только туман медленно ползал между гаражами, а из школьного окна всё падал тёплый свет — единственное яркое пятно в этом сером, продрогшем посёлке.
А младшие всё равно бежали в школу.
Потому что здесь пахло горячими булочками из столовой.
Потому что здесь в кабинетах горел свет.
Потому что здесь можно было хотя бы ненадолго оказаться в другом мире — где были Пушкин, дуэли, снежные бури, странные герои, любовь, честь, путешествия и слова, которых никогда не услышишь дома.
На третьем этаже в кабинете литературы окна запотели от дыхания.
Батареи еле грели, и дети сидели в кофтах, растирая пальцы. Но всё равно слушали.
Шестой урок. Усталые лица. Скрип половиц.
Обычная сельская школа на окраине посёлка, где дети чаще помогали родителям таскать уголь и кормить скотину, чем читали книги.
Полгода назад она проверяла их первые сочинения.
«Как я провёл майские праздники».
И тогда ей хотелось плакать.
— «Я копал картошку».
— «Мы жарели шашлык».
— «Было весило».
Ошибки в каждом слове. Пустые предложения. Ни одной мысли — только кое-как сложенные строчки. Она ставила двойки и чувствовала себя предательницей. Дети смотрели исподлобья, молчали, прятали глаза.
Особенно один мальчик — Сашка Ермилов.
Высокий, угловатый, вечно в растянутом свитере.
Он тогда написал всего три строки.
«Мы ездили на речку.
Папа был трезвый.
Мне понравилось».
Марина Сергеевна долго смотрела на эти слова. Потом всё-таки вывела красной пастой: «2».
А потом были месяцы.
Пушкин.
Сначала через силу, через зевоту и смешки.
Но однажды, читая «Зимнее утро», тихая Алинка вдруг подняла голову к окну, где мело снегом, и неожиданно прошептала:
— Красиво…
Потом был «Евгений Онегин».
Они спорили, смеялся ли Пушкин над Ленским или жалел его.
Потом Толстой — и вдруг хулиган Витька после чтения главы из «Войны и мира» впервые остался после урока и спросил: