Наталья Прейс – Прощай, детство, и снова здравствуй! (страница 3)
— А правда… человек может всю жизнь помнить один бой?
А затем — «Мёртвые души».
И Марина Сергеевна с удивлением увидела, как дети начали узнавать людей.
— Манилов — это как мой дядя, — сказал кто-то.
— А Ноздрёв на нашего соседа похож…
Они начали думать.
Слышать.
Замечать.
В кабинете литературы было холодно.
Старые батареи едва теплились, и дети сидели кто в кофтах, кто в куртках. От мокрой обуви тянуло сыростью. На подоконнике дрожали от сквозняка полоски бумаги, что клеят на зиму.
За окнами медленно темнело.
Ноябрьский вечер приходил рано.
Марина Сергеевна стояла у доски с потрёпанным томиком Лермонтова в руках.
— Откройте стихотворение «Выхожу один я на дорогу» Михаила Юрьевича Лермонтова.
В классе лениво зашелестели страницы.
Кто-то ещё не проснулся после физкультуры.
Кто-то рисовал ручкой в тетради.
На последней парте Пашка привычно смотрел в окно.
Марина Сергеевна не торопилась.
Она всегда читала стихи так, будто говорила о чём-то очень личном.
Тихо.
Почти вполголоса.
— «Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит…»
И вдруг в кабинете стало как-то иначе.
Даже ветер за окнами будто стих.
— Вы слышите? — спросила она неожиданно.
Класс молчал.
— Нет, правда. Слышите?
Дети переглянулись.
— Туман… тишина… дорога ночью… человек идёт один. Лермонтов не просто пишет слова. Он создаёт чувство.
Она подошла к окну.
За стеклом действительно стоял туман. Серый, холодный, почти такой же, как в стихотворении.
— Ему двадцать шесть лет, — тихо сказала Марина Сергеевна. — Двадцать шесть. А он уже смертельно устал от жизни.
Кто-то перестал шуршать.
— Посмотрите, какие слова:
«Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть…»
Она обернулась к классу.
— Это говорит молодой человек. Не старик. Не больной. Молодой, красивый, талантливый человек.
Пашка медленно отвернулся от окна.
— А почему? — вдруг спросила она. — Как вы думаете?
Молчание.
Потом тихо сказала Алинка:
— Потому что ему было одиноко?
Марина Сергеевна кивнула так осторожно, будто боялась спугнуть мысль.
— Да. Иногда человек может быть среди людей — и всё равно чувствовать страшное одиночество.
Она снова начала читать.
И дети вдруг услышали стихотворение не как что-то «из учебника». Не как набор рифм.
А как живого человека.
Грустного. Уставшего. Настоящего.
Когда Марина Сергеевна дошла до строк «Я б желал навеки так заснуть…» — в классе стало так тихо, что слышно было, как капает вода в батарее.
Даже Витька, который обычно смеялся на литературе, сидел неподвижно, подперев подбородок рукой.
— Но смотрите дальше, — сказала учительница неожиданно мягко. — Он ведь просит не смерти.
Она подняла глаза от книги.
— Он просит покоя. Любви. Чтобы над ним «вечно зеленея, тёмный дуб склонялся и шумел».
Марина Сергеевна улыбнулась — грустно и светло одновременно.
— Понимаете? Даже в самой тоске человек всё равно ищет тепло.
У Лариски по спине вдруг пошли мурашки.
Она сама не поняла почему.
Будто эти старые слова неожиданно открыли внутри что-то своё, давно спрятанное.
Будто стало жалко не только Лермонтова — а всех людей вообще.
Всех, кто молчит.
Терпит.
Ждёт тепла.