Наталья Прейс – Прощай, детство, и снова здравствуй! (страница 1)

Наталья Прейс

Прощай, детство, и снова здравствуй!

Глава 1. Урок литературы

И вот в конце ноября, когда посёлок уже несколько недель жил будто под мокрым серым одеялом, Марина Сергеевна раздала тетради. В классе стояла непривычная тишина.

— Ребята, меня очень расстроили ваши сочинения, — спокойно сказала она, снимая очки. — Я поставила всему классу двойки.

По рядам прошёл тяжёлый вздох.

— Но почему? — тихо спросил Максим.

Марина Сергеевна открыла одну из тетрадей:

— Потому что здесь нет ни одной вашей мысли. Почти всё переписано из предисловий к книгам. Красивые фразы есть, а вас самих — нет.

Она медленно посмотрела на класс.

— Знаете, Сенека однажды написал: «Удача — это то, когда уровень подготовки соответствует возможности».

Ребята подняли головы. Обычно Марина Сергеевна редко приводила цитаты просто ради красивых слов, и класс это знал.

— Сначала кажется, что речь совсем не о литературе, — продолжила она. — Но это не так. Когда вы открываете книгу и читаете произведение — вам уже дана возможность понять его. А всё, что вы прожили, почувствовали, о чём думали раньше, — это и есть ваша подготовка.

Она медленно прошлась между партами.

— Вам кажется, будто для хорошего сочинения нужно найти чьё-то готовое мнение: критика, автора статьи, учителя. Но ведь литература существует не для пересказа чужих мыслей. Она нужна для разговора человека с самим собой.

В классе стояла тишина.

Тогда Кирилл осторожно спросил:

— А если я неправильно пойму произведение?

Марина Сергеевна остановилась возле его парты.

— Неправильно — это когда человек вообще не пытается думать сам. Конечно, текст нельзя трактовать как угодно. Но если ты честно размышляешь, опираешься на произведение, пытаешься понять чувства героя — это уже настоящая работа мысли.

Она взяла со стола одну из тетрадей.

— Вот здесь написано очень красиво. «Экзистенциальный конфликт героя раскрывается через дихотомию внутреннего сознания…» Звучит убедительно. Но я почти уверена: человек, который это переписал, сам не чувствовал ни этого конфликта, ни одиночества героя.

Несколько человек опустили глаза.

И тогда неожиданно заговорила Лиза:

— Просто иногда страшно писать своё. Кажется, что это будет слишком просто или неправильно.

Марина Сергеевна посмотрела на неё особенно внимательно.

— А вот это очень важная мысль. Многие боятся простых слов. Им кажется, что умный текст обязательно должен быть сложным. Но настоящая литература держится не на трудных терминах, а на живом чувстве и точной мысли.

Она снова подошла к окну.

— Толстой в поздние годы специально упрощал язык. Чехов вычёркивал всё лишнее. Хемингуэй вообще писал короткими фразами. Они понимали: о самом важном человек чаще всего говорит просто.

— Но тогда почему нас всё время учат писать «красиво»? — спросил Дима.

Марина Сергеевна чуть улыбнулась:

— Красиво — не значит сложно. Красиво — это когда мысль точная. Когда в словах есть правда. Иногда одна честная фраза стоит целой страницы чужих умных выражений.

Она помолчала, словно подбирая особенно важные слова.

— И знаете… когда вы читаете книгу, вы уже способны её понять. Потому что у вас есть собственная жизнь, собственные переживания, собственный опыт. Да, вам по семнадцать лет. Но этого уже достаточно, чтобы почувствовать одиночество Печорина, тревогу Раскольникова или внутреннюю пустоту лермонтовского героя.

Настя тихо сказала:

— То есть сочинение — это не проверка того, сколько статей мы прочитали?

— Конечно нет, — ответила Марина Сергеевна. — Сочинение — это момент, когда человек учится думать самостоятельно. И мне гораздо интереснее читать несовершенную, но вашу мысль, чем безупречно переписанный чужой текст.

За окном медленно темнело. В классе было тихо, но теперь это была уже другая тишина — не тяжёлая и виноватая, а задумчивая.

Утро было холодное, туманное.

Сырая мгла стелилась между покосившимися домами, цеплялась за голые ветки тополей, за провода, за старый школьный забор. Дорога к школе раскисла от снега с дождём — тяжёлая, чёрная. Под ногами чавкала грязь вперемешку с тонким льдом.

Дети шли по одному, кутаясь в тонкие куртки.

У кого-то промокли ботинки.

У кого-то из рукавов торчали красные от холода руки.

Школа в этом посёлке была почти единственным местом, где зимой было светло и тепло.

Дом культуры давно закрыли.

Библиотека работала два раза в неделю.

Автобус в город ходил редко.

После уроков многие просто бродили по улицам или сидели дома, слушая, как взрослые ругаются на кухнях.

Некоторые старшеклассники уже курили за гаражами возле котельной.

Иногда Марина Сергеевна замечала их из окна учительской: тонкие фигуры в тумане, сизый дым, спрятанные в рукавах сигареты. Они делали вид, что взрослые. Хотя на самом деле просто не знали, куда деть свою тоску и эту раннюю, деревенскую усталость.

— Да у тебя лучше всех нормально, — усмехнулся Пашка, выпуская дым в белесый ноябрьский воздух. — Ты одна формулы без шпаргалки помнишь.

— Ага… — Лариска поёжилась от сырости. — Только я крови боюсь.

Ребята тихо засмеялись.

Туман вокруг котельной был густой, холодный. С крыш капала талая вода. Где-то вдалеке лаяла собака. От мокрой земли тянуло промозглой стылостью, и сигаретный дым смешивался с паром от дыхания.

— На фельдшера лучше, — сказал Никита, затягиваясь слишком по-взрослому, будто ему было не семнадцать, а все сорок. — Фельдшер хоть в городе может устроиться. Или на скорую.

— Ага, — буркнул Пашка. — И сутками пьяных собирать.

— Ну а куда ещё-то?

Он пожал плечами.

— На завод? Так его скоро закроют. В город ехать — денег нет.

Повисло молчание.

Они стояли, сунув руки в карманы тонких курток, ещё совсем дети — длинные, нескладные, с прыщавыми обветренными лицами и этой ранней взрослостью в глазах, которая бывает у тех, кто слишком рано понял: жизнь вряд ли приготовила для них что-то лёгкое.

— Я бы вообще уехала отсюда, — тихо сказала Лариска. — Хоть куда.

Никита посмотрел на окна школы.

Там, за жёлтым светом, сейчас шёл урок литературы.

— Марина Сергеевна говорит, человек должен хоть раз в жизни увидеть море, — неожиданно сказал он.

— И чё? — хмыкнул Пашка.