Наталья Помошникова – Кровь и фарфор (страница 2)

Внезапно Ари охватило острое, почти физическое желание встретиться с ним глазами. Увидеть хоть что-то – злость, презрение, любопытство. Что угодно, лишь бы не эту пустоту. Медленно, преодолевая себя, подняла голову и посмотрела прямо на него. Темные, почти черные глаза, встретились с ее взглядом. Всего на секунду, даже меньше чем на секунду. В них не было ничего. Ни-че-го. Просто тьма. Глухая, бездонная тьма, в которой тонуло всё. Он тут же отвел взгляд, снова уставившись в пространство где-то над ее головой. Инцидент исчерпан, угрозы нет.

Ариэль опустила глаза и пальцы, закоченевшие от холода, разжались. Тряпка с тихим шлепком упала в мутную воду. Смотрела на свои руки – распухшие, покрасневшие от ледяной воды, с облупившимся лаком и коротко остриженными ногтями – маникюр был роскошью для служанки. Теперь у неё были руки, которые больше не умели играть на рояле, руки, которые знали только запах хлорки и шершавость грубой ткани.

«Он называет меня призраком, – пронеслось с горькой, разъедающей изнутри иронией. – Но призраки свободны. Они носятся по сквознякам в старых домах и пугают жильцов. А я… – Медленно сжала ладонь, ощущая, как влажная кожа липнет к коже, – Я не призрак. Я – грязь. Я – пыль, которую не замели после очередной чистки. Я то, что остается, когда всё важное и значительное уже убрано с глаз долой».

И в тишине огромного, враждебного дома, под безжалостным взглядом сторожа, Ариэль Коста, дочь павшего дона, тихо, беззвучно согласилась с этим. Пока что.

Тишина в холле была обманчивой – не пустотой, а густым коктейлем звуков, которые требовалось постоянно дешифровать. Гул системы климат-контроля, обрывки разговоров, доносившиеся из-за дверей, отдаленные шаги по мрамору верхнего этажа. Габриэль Моро стоял неподвижно, вобрав в себя все эти шумы и пропуская их через внутренний фильтр угроз. Ладонь лежала на гладкой поверхности дубовой панели, улавливая под кожей едва заметную вибрацию жизни особняка. Правая рука, полусогнутая в локте, привычно касалась сквозь тонкую ткань рубашки холодного металла кобуры. Вес оружия служил постоянным, успокаивающим напоминанием: это – реальность. Всё остальное – лишь декорации.

Взгляд, лишенный всякой любознательности, методично сканировал пространство. Паркет – блестит, никаких следов грязи, способных указать на несанкционированное проникновение. Окна – занавешены тяжелым бархатом, идеальная защита от снайперского прицела. Двери – закрыты. Обстановка стабильна. Сознание, отточенное годами выживания на улицах, работало как радар, выискивая малейшие аномалии. И она была здесь. Аномалия. Девушка на коленях: Ариэль Коста, объект наблюдения, потенциальная угроза номер один его собственному выживанию.

Видел не её – лишь контур, движение, потенциал к нарушению порядка. Сгорбленные плечи, напряженная спина, ритмичные, почти механические движения руки с тряпкой. Отмечал про себя: темп работы замедлился на семь процентов по сравнению с вчерашним утром. Признак усталости или нарастающей апатии? Апатия могла смениться отчаянием. Отчаяние – импульсивным, нерациональным поступком. Мысленно внес пометку: требуется усиление бдительности в периоды пиковой усталости объекта.

Его не интересовала её боль. Боль была данностью, константой, подобно погоде или времени суток. Регистрировал внешние проявления, как фиксировал бы показания датчика. Дрожь в пальцах при выжимании тряпки – температура воды слишком низкая, что могло привести к снижению моторных функций. Неэффективно. Но не его дело было указывать на это. Его дело – наблюдать.

Стабильность, контроль, порядок. Ничего лишнего, никаких эмоций. Эмоции – брешь в броне. Брешь, в которую входит клинок. Клинок означает смерть. Смерть – поражение. А он не хотел проигрывать, не хотел возвращаться к своей старой жизни.

Шаги в коридоре – тяжелые, уверенные. Гейб не повернул головы, узнав эту походку за несколько секунд до того, как в дверном проеме возникла фигура другого охранника, Марчелло. Его смена подходила к концу.

– Всё чисто, – прозвучал голос, лишенный тембра, ровный, как гудение трансформатора. Он не делал акцента на словах. Это был отчет, а не общение.

Мужчина с обвисшим от джина животом и вечно потеющим затылком, лениво кивнул. Его глаза блуждали по комнате, задерживаясь на согнутой спине Ариэль с неприкрытым, тупым любопытством.

– Ничего нового, Габриэль. Скарано в кабинете. Объект, – мотнул головой в сторону девушки, – его племянница, как я вижу, на месте. Скукотища смертная.

Гейб пропустил это замечание мимо ушей, продолжая анализировать напарника: взгляд слегка затуманен, правая рука непроизвольно потирает подушечки пальцев – вероятно, похмелье или ночная игра в карты. Кобура отстегнута, хотя правилами предписано застегивать её при передвижении по внутренним помещениям. Слабость. Недисциплинированность. Марчелло представлял угрозу не потому, что был зол, а потому, что оставался глуп и небрежен. Глупость заразительна. Она притягивает проблемы.

Молча указал взглядом на расстегнутую кобуру. Марчелло сонно хмыкнул, но защелкнул её.

– Расслабься, парень. Кто тут у нас побежит?

«Каждый, у кого есть для этого причина», – промелькнула мысль, оставшаяся безмолвной. Бессмысленно. Просто кивнул и направился прочь, ступая бесшумно, несмотря на твердую подошву туфель. Двигался легко, экономично, рационально расходуя энергию, как учили. Никаких лишних движений. Каждое действие должно иметь цель.

Путь лежал через кухню – самый короткий маршрут к кабинету Вито для ежевечернего рапорта. Воздух здесь густел, насыщенный ароматами чеснока, трав и жареного мяса. Избыток запахов. Гейб всегда на мгновение задерживал дыхание, прежде чем привыкнуть. Излишество было так же опасно, как и недостаток. Оно размягчало, расслабляло.

Повар, дородный синьор Лука, яростно помешивал что-то в медном тазу, громко ругаясь. Схватил со стола поднос с подгоревшими по краям кусками мяса, смахнул их в большую металлическую урну для мусора и вернулся к плите, ворча себе под нос о расточительности глупых помощников.

Гейб замер, взгляд прилип к блестящему борту мусорного бака, к этим идеально хорошим, всего лишь чуть зачерствевшим кускам жаркого. И мир на секунду дрогнул.

Холод. Пронизывающий холод влажного миланского вечера. Семилетний мальчик засовывает почти окоченевшие пальцы в железный бак позади ресторана. Запах гнили, кислой капусты и чего-то сладкого, отчего тошнит. Рука нащупывает что-то твердое, жилистое – корку хлеба, прилипшую к кости. Победа. Спасительный ужин. И тут – тени. Старшие мальчишки. Их трое. Ухмылки, как у голодных крыс. «Эй, щенок, что это у тебя там?» Отбор. Быстрый, безжалостный удар в живот, от которого перехватывает дыхание. Корка выскальзывает из пальцев. Смех. И тишина, когда они уходят, жуя его ужин. Лежит на холодном камне, и боль в животе – ничто по сравнению с ледяным, абсолютным пониманием: ты никто. Твоя еда – не твоя еда. Твоя жизнь – не твоя жизнь. Есть только сила. И те, кто её применяет.

Воспоминание ударило с такой яркостью, что физически кольнуло в виске. Оно было не картинкой, а полным погружением: тот самый холод, тот самый голод, сосущий под ложечкой, тот самый вкус крови на губе от прикушенной изнутри щеки. Моргнул и вернулся в настоящее, в теплую, пахнущую едой кухню. На лице не дрогнул ни один мускул. Рука не потянулась к животу. Просто сделал мысленную пометку: «Повар Лука. Расточителен. Неэффективен. Возможность извлечения дополнительных ресурсов в случае необходимости». Прошлое было не травмой, а базой данных. Опытом, выученным наизусть. Улица не научила ненавидеть или бояться; она научила алгоритмам. Голод -> поиск еды -> устранение угроз -> потребление. Всё просто. Двинулся дальше, к кабинету Вито.

Дверь в кабинет, массивная и темная, поглощала свет. Гейб постучал ровно два раза.

– Войди, – донеслось изнутри.

Кабинет Вито Скарано представлялся не символом роскоши, а сложным тактическим полигоном. Взгляд выхватывал не антикварную мебель, а потенциальные укрытия; не дорогие картины, а мертвые зоны, где мог укрыться убийца; не панорамное окно, а гигантскую уязвимость, прикрытую пуленепробиваемыми стеклами и шторами. Вито восседал за массивным столом, словно за командным пунктом, доминирующим над всей местностью. Сам хозяин кабинета оставался самой сложной и опасной частью этого полигона, не смотрел на вошедшего, изучая какую-то бумагу. Это тоже был расчет – демонстрация пренебрежения, проверка на терпение.

Гейб замер в нескольких шагах от стола, приняв нейтральную, собранную позу. Руки вдоль тела, взгляд устремлен в точку на стене позади Вито. Не ерзал, не переминался с ноги на ногу. Просто ждал. Минуту. Две.

Наконец Вито отложил бумагу. Глаза, холодные и всевидящие, словно у хищной птицы, поднялись на Гейба. Улыбка отсутствовала.

– Ну что, Моро? Как наш дорогой призрак? Как это отродье моего сводного братца? Не пыталась раствориться в стенах?

– Нет, синьор, – последовал немедленный ответ. – Режим соблюдается, отклонений в поведении нет.

– Отклоне-е-е-ний, – растянул слово Вито, наслаждаясь его вкусом. – Интересное слово. А что есть её нормальное поведение, как ты думаешь? Унижение? Покорность? Молчаливая ненависть?