Наталья Помошникова – Кровь и фарфор (страница 4)

И тут приблизилось что-то тёплое и тихое, пахнущее дрожжами и стиральным порошком.

– На, детка, – прошептал голос, и в руку, под столом, быстро и ловко сунули ещё один кусок хлеба, на этот раз тёплый, только из печи. – Подкрепись, а то видок-то у тебя серый совсем.

Ариэль вздрогнула и резко отдернула руку, словно от огня, хлеб упал на пол. Подняла глаза и увидела немолодую женщину с добрым, усталым лицом и глазами, в которых читалась бесконечная усталость. Лилия, одна из горничных. Первой реакцией стал ледяной ужас. Ловушка. Должна быть ловушка. Вито проверяет её на лояльность, на готовность принимать подачки. Любая доброта здесь казалась ядовитой, смертельной.

– Забери, – прошипела, отшатываясь. – Убери!

Но Лилия не испугалась. Лишь грустно покачала головой, подобрав хлеб и быстро сунув его в карман передника.

– Глазами не стреляй, сокровище, – тихо сказала, делая вид, что вытирает стол рядом. – Себя пожалей. Ему только того и надо, чтоб ты сдулась, как шарик, не давай ему этой радости.

Отошла, занявшись кастрюлями, оставив Ариэль в состоянии полнейшей растерянности. Сердце колотилось где-то в горле. Это не было ловушкой. В глазах Лидии не читалось лукавства – лишь жалость и усталая грусть. Жалость… Это новое чувство обжигало почти так же сильно, как ненависть.

Позже, когда кухня опустела, Лилия снова возникла рядом – на этот раз в подсобке, где Ариэль перебирала старые шторы. Женщина оглянулась, убедившись, что никого нет, и быстрым движением сунула в ладонь не хлеб, а нечто иное: обрывок газеты с нацарапанными карандашом словами.

– Это для тебя, – прошептала, и глаза блестели от страха. – Больше ничего не знаю. Слышала, как Массимо говорил… Скарано боится не старых друзей твоего отца. Боится кого-то из новых, того, кто привёз новый груз из Албании. Кто-то претендует на его место.

Ариэль сжала в кулаке бумажку, ощущая, как та жжёт кожу. Информация. Это было оружие. Первое оружие за долгие месяцы. Посмотрела на Лидию, пытаясь понять мотив. Почему?

Как будто угадав мысли, женщина потупила взгляд.

– Мой внук… он болен. Очень болен. А лекарства стоят как крыло от самолёта. Синьор Луиджи… всегда помогал. Когда мог. – Всхлипнула, смахнула ладонью слезу. – А этот… только обещает. Не прошу ничего. Просто… если когда-нибудь… – не договорила, махнула рукой и выскользнула из подсобки, оставив наедине с обжигающим клочком бумаги и новой, всепоглощающей паранойей.

Могла быть правда. А могла – гениально разыгранная ловушка. Вито способен на такое. Мог использовать болезнь ребёнка, чтобы заставить заманить в западню. Разжала пальцы, разглядела каракули: «Албания. Новый игрок. Конкуренция?». Ни имён, ни деталей, просто намёк. И совершенно непонятно, что делать с этой информацией – союзников в этих стенах не осталось.

Вернувшись в свою каморку Ариэль спрятала бумажку под половицей у кровати. Рядом с засохшим куском хлеба, заточенной скрепкой и вкладышем из модного журнала. Её сокровища, её арсенал нищего.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и слушала шаги за дверью. Шаги Гейба, его ровное, мерное дыхание. Он был тюремщиком, стражем, живым ошейником. Но теперь всё изменилось. Раньше оставалась пассивной жертвой, объектом в чужой игре, теперь появилась цель. Пусть призрачная, пусть опасная. Предстояло не просто выжить, а наблюдать, собирать информацию. Искать слабые места в броне Вито. Ари посмотрела на щель под дверью, за которой стоял он – неподвижный, безразличный, совершенный в своей роли инструмента.

«Хотите, чтобы я была вашим предупреждением? – промелькнуло в сознании, и впервые за долгое время на губах дрогнуло подобие улыбки – холодной и острой, как лезвие. – Хорошо, я буду. Но не тем, о котором думаете. Буду предупреждением о том, что даже прах может подняться с пола и задушить».

Неделю спустя Ариэль снова оказалась в дежурстве на кухне. Душно было словно в пасти гигантского зверя, вобравшей все запахи: удушливый пар от кипящих кастрюль, резкий уксусный дух маринадов, сладковатую вонь перегретого масла и кислый пот снующих людей. Целенаправленный, упорядоченный хаос, подчинённый одной цели – угодить ненасытному монстру по имени Вито Скарано.

Стояла у раковины, руки, покрасневшие до локтей, погружены в мутную, жирную воду. Мыла бесконечную гору хрустальных бокалов, которые чуть позже наполнят дорогим виском её отца и поднимут за здоровье его убийцы. Каждый блестящий на свету стеклянный лепесток напоминал застывшую слезу. Мыла их один за другим, и казалось, что стирает в порошок собственное прошлое, свою память, свою душу.

– Живее, живее! – пронесся над ухом визгливый голос экономки, синьоры Кармины. – Он хочет, чтобы всё было идеально! Чтобы все эти ублюдки облизывались!

«Он». Всегда «он». Без имени, словно имя Вито стало словом-табу, обозначающим саму суть власти – абсолютной и безжалостной. Лилия, промелькнув мимо с подносом, заставленным канапе, сунула в руку попку от огурца.

– Грызи, пока никто не видит. До ночи не поешь.

Машинально сунула огурец в рот. Он был водянистым и вставал комом в горле. Ари чувствовала себя животным на откорме, её будто готовили к закланию, а готовящийся пир был не праздником – ритуализированным убийством, где главной жертвой предстояло стать ей. Каждая фаршированная оливка, каждый кусочек прошутто на глазах превращался в часть собственной погребальной трапезы.

Из коридора донесся грубый хохот. Двое охранников, начищая до блеска оружие, обсуждали предстоящий вечер.

– Говорят, Скарано выкатит бочки с тем самым виски, что старик Коста в подвалах держал. Для него они были дороже золота!

– А дочку его кто к столу подавать будет? Говорят, она у нас тут всем подносит. Может, и мне поднесёт чего-нибудь горяченького? – Они прыснули похабным смехом.

Ариэль съежилась, стараясь стать меньше, уже, невидимей. Руки сами собой потянулись к подолу платья – тому самому, которое заставила надеть синьора Кармина. Когда-то оно было прекрасным – бледно-голубой шёлк, расшитый серебряными нитями. Надевала последний раз на своё шестнадцатилетие. Отец тогда сказал, что Ари выглядит как лунная фея. Теперь шёлк потёрся, выцветал, на боку красовалось неаккуратное пятно: Луна погасла, от феи осталась лишь жалкая, перепачканная тень.

– Ты – напоминание, – говорила синьора Кармина, застёгивая молнию так туго, что перехватило дыхание. – Напоминание о том, что было и чего больше нет. Держись с достоинством.

Достоинство. Какое может быть достоинство у призрака на поводке?

С наступлением темноты гости начали прибывать, вкатываясь в холл самоуверенными волнами – громкие, жадно оглядывающие захваченные владения. Это не были аристократы старой закалки, друзья отца. Новая порода – грубые, с жирными руками и холодными глазами. Головорезы в дорогих костюмах, дельцы с запахом крови из-под маникюра, подкупленные чиновники с нервными улыбками. Стервятники, слетевшиеся на пир после битвы.

Музыка ударила в уши – громкая, навязчивая, с тяжёлым битом, под который нельзя было танцевать, можно было только трястись. Воздух быстро наполнился сизым дымом сигар, сладковатым парфюмом дорогих женщин и едким, мужским запахом пота и алкоголя. Среди этого безумия, этого вавилонского столпотворения, Вито Скарано гордо высился богом-хозяином. Принимал поздравления и похлопывания по плечу, улыбаясь широко, гостеприимно, но глаза оставались холодными и всевидящими. Не наслаждался праздником, поводил инспекцию, оценивал свою стаю.

Ариэль вытолкнули на арену для тяжелейшей битвы: с тяжёлым серебряным подносом, уставленным бокалами с шампанским, должна была пробираться сквозь толпу, подставлять свой груз под жаждущие руки, чувствовать на себе их взгляды. Пялились без стеснения – с любопытством, презрением, голой, неприкрытой похотью. Кто-то щипал за локоть, когда протягивала бокал. Кто-то нарочно задел бедром, заставляя шампанское расплескаться. Какой-то старый козёл с сигарой в зубах провёл мокрыми губами по запястью, когда подавала закуску.

– Ах, это та самая Коста? – слышался шёпот за спиной. – Ну и что в ней такого? Кости да кожа.

– Зато какая кость, – отвечал другой голос. – Королевских кровей, хе-хе.

Ариэль пыталась стать призраком, раствориться, дышать реже, двигаться плавнее, смотреть в пол. Но оставалась главным экспонатом на этой выставке трофеев Вито. Живым доказательством его абсолютной власти. Будто почувствовав чужие глаза на своей спине, обернулась – молодой парень, лет двадцати с небольшим. Высокий, плечистый, с наглым, привыкшим к безнаказанности лицом. Уже изрядно пьян. Звали Марко. Один из новых, тех, кого Вито привёл с собой, тех, кто рвался вперёд, чтобы доказать преданность. Его взгляд, стеклянный от алкоголя, но от этого не менее острый, прилип. Не просто смотрел – сканировал, оценивал, присваивал. В глазах читалась простая, животная уверенность: это – моё. Потому что могу взять.

Сказал что-то соседу, и оба громко рассмеялись. Бородатый детина, хлопнул Марко по плечу.

– Ты что, и правда тут был, когда старика пришили?

– А то! – Марко выпятил грудь. – Я первым ворвался в кабинет. Дедок сидел за своим столом, как король, а я… я ему прямо в лицо… – сделал выразительный жест рукой, изображая выстрел. – А ковёр там, между прочим, персидский был. Вся кровь на него… Красиво так легла, как узор.