Наталья Помошникова – Кровь и фарфор (страница 3)

Поднялся и медленно прошелся вокруг стола, приближаясь. Гейб не отводил взгляда, но всё существо сфокусировалось на фигуре босса, отслеживая каждый микрожест.

– Знаешь, почему она ещё жива, Моро? – Вито остановился так близко, что можно было ощутить запах дорогого парфюма, смешанный с ароматом сигары. – Не из сентиментальности. Не потому, что у меня мягкое сердце. Она – живое напоминание. Объявление о кончине рода Коста. Её унижение – мой герб на этих стенах. Понимаешь? Это не человек. Это – сообщение.

Гейб кивнул и замер, пока босс изучающе всматривался в него, выискивая малейшую трещину в броне. Не найдя ни одной, продолжил, и голос стал тише, но от этого лишь опаснее, подобно змеиному шипению.

– Твоя задача – следить, чтобы этот герб не стёрся и не потускнел. Она – твоя единственная обязанность. Миссия. Если сбежит… – сделал паузу, давая словам обрести нужный вес, – умрёшь. Очень медленно. И прикажу Марчелло покрасить её комнату твоей кровью. А если провинится… будешь стоять и смотреть как её наказывают. Без эмоций, без вмешательства, понял? Ты – мои глаза. Мой замок на её клетке.

Гейб слушал отрешенно, словно инструкцию по разминированию бомбы. Каждое слово было проводком, который нельзя перерезать. Угроза смерти не являлась новостью – смерть была постоянным спутником. Куда важнее оказалось предложенное уравнение: сделка.

– В твоей личной войне за выживание, солдат, – произнес Вито, словно читая мысли, – это самый лёгкий путь. Даю тебе крышу, еду и власть над той, что была здесь принцессой. Всё, что требуется – быть эффективным. Не забывай, кто подобрал тебя с улицы. Вопросы?

Вопросов не возникало. Всё виделось кристально ясным. Это был контракт: тело и абсолютное послушание в обмен на ресурсы и защиту. Чистая математика. Улица сулила голод и холод, Вито Скарано предлагал крышу и еду. Эмоции – жалость, стыд, возмущение – становились в этом уравнении лишними переменными, лишь усложняющими вычисления. Он был инструментом, а они не испытывают чувств. Они выполняют определённую функцию.

– Вопросов нет, синьор, – прозвучало ровным, бесстрастным голосом.

Вито смотрел ещё несколько секунд, и в глазах холодное, научное любопытство. Затем кивнул и отмахнулся, отпуская.

– Иди. И помни: эффективность.

Гейб развернулся на каблуках и вышел, закрыв за собой дверь без единого звука. Не пошел на кухню, хотя для охраны и прислуги стол был накрыт ещё час назад, а вернулся в холл – на свой пост, свою зону ответственности. Марчелло уже ушел. В холле никого не осталось, кроме неё. Теперь это была не просто «аномалия» или «объект», а его миссия. Его смертный приговор, ходящий на двух ногах. Занял привычную позицию, вобрав в себя пространство и принялся вновь наблюдать за ней – теперь анализ стал еще более пристальным. Каждый вздох, каждое движение плеч, малейшее изменение ритма дыхания – всё превращалось в данные. Видел, как замирала на мгновение, уставясь в воду в ведре, и плечи слегка вздрагивали. Не от холода. От чего-то другого. Отчаяния? Ненависти? Плача?

Раньше просто фиксировал подобное, теперь предстояло предугадывать. Если это отчаяние – оно могло привести к попытке суицида. Самоубийство тоже считалось побегом. Значит, нужно убрать из её комнаты всё, что можно использовать как орудие. Если ненависть – она могла вылиться в атаку на кого-то из людей Вито. Это тоже вело к наказанию. Значит, следовало быть готовым нейтрализовать её прежде, чем она совершит необратимое. Девушка потерла ладонью щеку, оставив мокрый след. Зарегистрировал: возможно, слеза. Признак эмоциональной нестабильности, а значит и повышение уровня угрозы.

Не чувствовал к ней ничего, кроме гипербдительности. Она являлась самым важным и самым опасным элементом в уравнении выживания. Её боль, её унижение были не трагедией, а переменными, способными нарушить хрупкий баланс и привести к гибели.

«Выживание – это не победа, – пронеслось в голове стальной, выверенной формулой. Это отсутствие поражения. Она – моё поражение. Не допущу этого, буду эффективен».

И продолжил наблюдать. Молча, неподвижно. Как идеальный инструмент.

Серебряный поднос в её руках казался тяжёлым, холодным и почти живым – вибрировал в такт едва уловимой дрожи, отзывался глухим гулом на каждый удар сердца, затаившегося где-то в горле. Ариэль стояла у стены, встроенная в интерьер, словно ещё одна деталь убранства: безмолвная, неподвижная, декоративная. Сегодняшняя миссия заключалась в том, чтобы быть живой раздатчицей напитков и немым напоминанием. Ваза с цветами, только более полезная.

Особняк затаил дыхание. В большом кабинете отца – теперь кабинете Вито – собрались те, кто решал судьбы города. Капитаны. Волки, пришедшие на зов нового вожака. Воздух сгустился от запаха дорогой кожи кресел, выдержанного виски и мужского пота, смешанного с едва уловимым, сладковатым страхом. Они боялись Вито. Все эти предатели отца боялись. И это единственное согревало изнутри ледяным, злорадным огоньком.

Платье – грубый, серый холщовый мешок – резало подмышки, казалось вопиющим пятном на фоне дорогих костюмов и галстуков. Вито настоял на этом. Контраст должен был быть максимальным, чтобы каждый, кто смотрел на неё, испытывал не жалость, а животный, первобытный ужас перед бездной, в которую можно пасть, потеряв власть.

Гейб стоял у двери в своей привычной позе часового. Взгляд, тяжёлый и безразличный, скользил по собравшимся, время от времени останавливаясь на ней, чтобы зафиксировать: объект на месте, угрозы нет. Был частью этой системы устрашения. Его каменное лицо – таким же элементом декора, как чучело медведя в углу.

Вито восседал за массивным дубовым столом, который когда-то принадлежал её отцу. Не сидел – развалился в кресле, демонстрируя расслабленную, почти похабную власть. В руках вертелся хрустальный стакан.

– Итак, друзья мои, – начал он, и бархатный голос мгновенно перерезал тихий гул. – Наши друзья из Калабрии выразили некоторое… беспокойство по поводу новых морских маршрутов, считают, что заходим на их территорию.

Сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием. Глаза медленно обвели собравшихся, на мгновение задержавшись на Ари. Насмешливый, быстрый взгляд, будто проверял, слушает ли самый униженный слушатель.

– Террито-о-о-рия, – продолжил, растягивая слово, – интересное понятие. Принадлежит тем, кто может её удержать. Разве не так?

Пожилой мужчина с седыми висками и умными, усталыми глазами – Риккардо, бывший капитан её отца, – кашлянул в кулак.

– Вито, понимаю твой порыв. Но Луиджи… твой брат… всегда уважал старые договорённости. Война на два фронта опасна, мы можем потерять больше, чем приобрести.

Имя отца, произнесённое вслух в этих стенах, ударило в солнечное сплетение, заставив едва сдержать вздох. Ариэль впилась взглядом в серебряный поднос, чувствуя, как по шее ползут предательские мурашки.

Вито улыбнулся. Медленно, хищно, не отводя взгляд от стакана в руке.

– Мой брат, – произнёс мягко, но в голосе сразу же зазвенела сталь, – наверняка был великим человеком. Сентиментальным. Верил в честное слово и рукопожатие. И посмотрите, где он сейчас. – Не стал указывать на Ари. В этом не было нужды. Каждый и так понимал. – Его методы умерли вместе с ним – и это только моя заслуга. Иначе империя развалилась бы окончательно. Теперь играем по моим правилам, а они довольно просты: сила – это право. И тот, кто боится рискнуть, уже проиграл.

Молодой капитан Массимо, щёголь с острыми чертами лица и слишком быстрыми глазами, поспешно кивнул.

– Полностью согласен, время безродных собак прошло, Вито! Нужно показывать зубы сразу, иначе не поймут!

Ари смотрела на них, и внутренняя дрожь постепенно сменялась ледяным, ясным спокойствием: видела страх в глазах Риккардо, подобострастие в глазах Массимо, холодную расчетливость Вито. Это был не совет, это был театр. И она была на сцене, играя свою роль.

И тут Вито повернулся к ней. Прямо так, обращаясь ко всем, но глядя прямо на неё.

– Многие спрашивают, – сказал задумчиво, – зачем я держу это… напоминание о прошлом. Думают, из жалости? Из сентиментальности к крови брата? – Усмехнулся. – Нет, конечно нет. Ведь я сам уничтожил человека, которого мой отец подобрал с улицы, сделал своим протеже, а потом и главой семьи в обход родных детей. Главой, который практически похоронил всю империю. Сила – не только в том, чтобы уничтожить врага. Сила – в том, чтобы заставить служить себе, сломать. Чтобы все видели: даже плоть и кровь самого Луиджи Коста склоняются перед Скарано. Пьют из моей руки, моют мои полы. – Сделал паузу, позволяя каждому слову впитаться в душную атмосферу. – Это удерживает других от глупых мыслей о мести лучше, чем любая пуля. Это… наглядное пособие по смирению.

В комнате повисла мёртвая тишина. Никто не смотрел на неё – все устремили взгляды на Вито, на стол, в свои стаканы. Стыд и ужас витали в воздухе. Ариэль чувствовала, как лицо горит, но внутри был лишь холод. Ледяная, безудержная ненависть. Он думал, что ломал её, но лишь продолжал ковать из неё оружие.

Совещание продолжалось, но слова уже почти не долетали до сознания. Впитывала лица, жесты, интонации. Риккардо – несогласный, но запуганный. Массимо – подхалим и карьерист. Остальные – нейтральные, готовые склониться на любую сторону сильного. Собирала мозаику, запоминала имена предателей. Когда всё закончилось и мужчины стали расходиться, её отпустили. Ноги затекли от долгого стояния, спина ныла, понесла поднос на кухню, в свой очередной уровень чистилища. Кухня встретила знакомым гулом и жаром. Здесь пахло чесноком, томатами и базиликом – уютными, простыми запахами, никак не вязавшимися с роскошью и жестокостью особняка. Погрузила руки в горячую, мыльную воду, принявшись за бокалы, на которых остались отпечатки пальцев тех, кто решил судьбу отца.