Наталья Помошникова – Кровь и фарфор (страница 1)

Наталья Помошникова

Кровь и фарфор

«Иногда, чтобы выжить, нужно сгореть дотла. Иногда – самому поднести спичку».

«Говорят, из пепла не возродиться. Они ошибались»

Начало.

Вода обжигала холодом, проникала под кожу, впитывалась в поры, делала ветхую ткань тряпки тяжёлой и заставляла кости ныть тупой, однообразной болью. Ариэль Коста не мыла пол – совершала ежедневный ритуал унижения, где ведро с ледяной и грязной водой служило чашей с осквернённой святыней.

Движения были лишены всякой воли: размеренные, заученные, рабские. Грубый холст платья, выданного ей, натирал кожу выше колен, оставляя красные, воспаленные полосы. Каждый мускул в пояснице кричал от протеста, выстроившись в одну напряженную, гудящую струну. Но останавливаться было непозволительно. Остановка означала бы признание – признание боли, тяжести, а значит, даровала бы ему еще одну крохотную победу. Потому тряпка без устали водила по мрамору, выписывая бессмысленные, бесконечные круги, втирая в камень запах хлорки, который давно вытеснил из обоняния все другие запахи мира. Даже запах страха.

Особняк дышал чужим, враждебным дыханием, где-то далеко, за тяжелыми дубовыми дверями гостиной, доносились приглушенные голоса, мужской смех, лязг стекла о стекло. Они пили, постоянно пили. Дорогой виски отца из хрустальных графинов матери. Этот звук стал саундтреком нового существования – вечным праздником победителей на костях побежденных.

Взгляд сосредоточился на узоре мрамора. «Арабескато…» – прошептала беззвучно, одними губами. Итальянская разновидность, добываемая в карьере близ Каррары. Белый фон, прожилки приглушенного серого и едва уловимое, словно призрак, мерцание золота. Отец выбирал его лично, говорил, что это – застывшее небо перед грозой. И вот, она водила по этому небу мокрой тряпкой, и казалось, что стирает звезды, стирает саму память о почившем доне Коста. Распухшие от воды пальцы наткнулись на едва заметную щербинку, небольшую трещинку, в которую всегда забивалась грязь. Ледяной укол пронзил воспоминание – резкий и безжалостный.

Ариэль неслась на роликах по отполированному до зеркального блеска полу, раскинув руки, словно птица. Девять лет, и весь мир лежал у ног, сияющий и принадлежащий ей. Крик восторга застрял в горле, когда колесо зацепилось за край ковра. Неловкое падение, скрежет, от которого заныли зубы, резкая боль в колене. И этот звук – ужасный, необратимый звук раскалывающегося камня. Лежала, боясь пошевелиться, глядя на зияющую трещину в идеальном мраморе, и ждала гнева. Ждала, что сейчас прибегут охранники, служанки, что отец… Но отец подошел не спеша, опустился на корточки, и дорогие туфли оказались на одном уровне с заплаканными глазами. Он не смотрел на пол, смотрел на свою любимую дочь, которая заменила ему все радости жизни, которые он на мгновение потерял из-за смерти жены при родах. Большие, теплые руки подхватили, подняли на ноги.

– Ничего, сокровище мое, – голос был спокоен и полон скрытой улыбки. – Ничего, это теперь наша с тобой тайна. Самая дорогая трещина во всем мире. Ты ее сделала, значит, она особенная.

Отец не отругал, просто позвал мастера, который аккуратно заполнил скол прозрачной смолой, и с тех пор только они вдвоем знали, где он находится. Тайна, сокровище.

Теперь же это была просто щель, которую его дочь обязана была каждый день оттирать от грязи.

Возвращение в реальность всегда приходило не через плавный переход, а болезненным толчком. Громкий, развязный смех из-за двери внезапно стал ближе – кто-то вышел в холл. Ариэль съежилась, вжалась в себя, стараясь стать еще меньше, еще незаметнее, сердце заколотилось где-то в горле, глухо и часто, точно птица в клетке. «Призрак, – судорожно пронеслось в сознании. Я призрак. Призраков не замечают. Призраки не существуют».

Тени удалились в сторону бильярдной. Лишь тогда она выдохнула и заметила, как вцепилась в тряпку до побелевших суставов, пришлось с усилием разжать пальцы, заставить себя вывести еще один круг по мрамору. Легкое движение на периферии зрения заставило вновь застыть: не шелохнуться и не поднять головы.

Он пришел – тюремщик.

Ари всегда сперва чувствовала его, только потом видела: в воздухе что-то менялось, сгущалось, наполнялось напряженной, почти стерильной чистотой. Появлялся всегда беззвучно, исчезал так же – тень, отбрасываемая не солнцем, а самой тьмой этого дома. Краем глаза заметила безупречные черные туфли, лишенные даже намека на пыль, идеальные стрелки на брюках из тонкой шерсти, руки, скрещенные на мощной груди. Габриэль Моро: страж, надзиратель, один из солдат её дяди. Он никогда не прислонялся к стенам, не переминался с ноги на ногу, не отвлекался, был воплощением безразличной, абсолютной дисциплины. Часовым, вмурованным в стены этой тюрьмы, когда-то бывшей для Ариэль домом.

Взгляд, тяжелый и всевидящий, скользил по периметру холла, выискивая угрозы, вычисляя риски. А она была просто частью обстановки, которую ему поручили охранять, ожившим предметом мебели. Порой казалось, что если она внезапно исчезнет, Гейб даже не моргнет – просто отметит во внутреннем отчете: «Предмет более не на месте». По спине побежали мурашки – не от страха, а от щемящего осознания абсолютного одиночества, пронзившего до самой глубины души. Он стоял в двух шагах, достаточно близко, чтобы обмануться ожиданием тепла, но от него веяло лишь космическим холодом. Между ними лежала бездонная пропасть: он был стражем этой Преисподней, а она самой растоптанной душой.

Главная дверь холла распахнулась и вошёл он. Вито Скарано.

Дядя не заполнял собой пространство, а словно поглощал его: свет, воздух, звуки и всеобщее внимание. Всё вокруг сжималось до одной точки – до Вито. В своём элегантном костюме с иголочки, он казался римским императором, который сошёл с пьедестала, чтобы лично покарать нерадивого гладиатора. Одежда, сшитая на заказ в Милане сидела безупречно, подчёркивая широкие плечи и узкую талию, в руке замерла хрустальная рюмка с каким-то тёмным алкоголем, волосы с проседью у висков были уложены идеально. Медленной, властной походкой дядя приблизился к племяннице – каждый шаг в начищенных туфлях отдавался в костях глухим стуком. Когда он наконец приблизился, Ари замерла, превратившись в каменную статую самой себя. Тяжелый взгляд, полный насмешливого любопытства прожигал кожу. Вито Скарано, остановившись в полуметре, чтобы мыльный раствор не брызнул в его сторону, молчал и наслаждался моментом. Страхом, который висел густым, почти осязаемым облаком.

– Ну что, Моро, – голос прозвучал бархатно, обволакивающе, словно ядовитый дым. Обращался не к ней. Почти никогда к ней. – Наше маленькое привидение сегодня усердно трудится. Пол прямо-таки сияет, не находишь?

Ариэль не видела реакции Гейба, не слышала ничего. Только этот голос, вползающий в уши, в мозг.

– Надо будет поручить ей оттереть и мои туфли, – продолжил Вито задумчиво, словно размышляя вслух. – Думаешь, справится? Должна справиться. У нее, я слышал, талант к грязной работе.

Сделал еще шаг. Кончик левой туфли оказался в сантиметре от пальцев, покрасневших от воды. Можно было разглядеть каждую деталь кожицы на носке, тончайшую прошивку подошвы. От штанины пахло дорогим парфюмом, табаком и узурпированной властью.

Затем Вито присел на корточки – небрежно, как человек, рассматривающий букашку – и его лицо оказалось на одном уровне с лицом Ариэль. Та упрямо смотрела в пол, чувствуя, себя самой ничтожной сущностью во всём мире.

– Твой отец, – произнес тихо, почти ласково, от чего внутри всё сжалось в ледяной комок, – твой отец обожал этот пол, говорил, он словно изо льда. Холодный и совершенный. Таким он ему и нравился. А теперь посмотри… – сделал паузу, давая впитать каждое слово. – Теперь он еще и чистый. До блеска, как слеза. Надеюсь, ты это ценишь, Ариэль. Надеюсь, понимаешь, какую честь оказываю, позволяя хранить память о нем в такой… безупречной чистоте.

Слова были хуже любого удара, входили глубоко внутрь, разрывая на куски всё, что еще оставалось живого. Он не просто издевался – осквернял. Брал самые сокровенные, самые болезненные воспоминания и плевал на них, вытирая об них ноги. И заставлял её участвовать в этом кощунстве.

Выпрямился, отхлебнул из рюмки и, не глядя, бросил через плечо:

– Не забудь про трещину у восточной стены, туда, кажется, накапало воска. Будь добра.

И пошел прочь, шаги затихли в коридоре. Но ядовитый след присутствия висел в воздухе еще долго.

Ариэль сидела на коленях, не в силах пошевелиться. Внутри всё дрожало мелкой, предательской дрожью. Унижение было физическим – жгло лицо, сковывало горло тугим комом. Хотелось закричать, завыть, изодрать проклятую тряпку в клочья и швырнуть ему вслед. Но вместо этого просто сидела, опустошенная и выпотрошенная, пока волны стыда и ярости бились о стены самообладания.

Заставила себя двинуться и механически, словно заведенная кукла, поползла к указанной стене. Да, там было пятно от свечи. Принялась тереть его, вкладывая в движение всю накопившуюся ненависть, всю бессильную злобу. И всё это время чувствовала на себе взгляд, тяжелый, неотрывный, лишенный всяких эмоций. Взгляд тюремщика. Гейба. Украдкой, почти не двигая головой, скосила глаза в его сторону. Он стоял всё там же – та же поза, то же каменное, непроницаемое лицо. Ни тени сочувствия, ни искорки понимания. Ничего, просто наблюдал, фиксировал, оценивал уровень угрозы. Ее унижение было лишь частью рабочего процесса, деталью обстановки.