Наталья Осояну – Змейские чары (страница 23)

Утром мы с Дубиной пошли в корчму, и уже по дороге я увидел, что вчерашний замысел Алистара начал воплощаться в жизнь. Каждая встретившаяся нам по пути пригожая горожанка — а таких было много, не только молоденьких — имела при себе зеркальце: на шнурке на шее, в корзинке со снедью, а то и просто в руке. Они то и дело смотрелись в эти зеркала, загадочно улыбались, поправляли волосы; словом, вели себя как подобает красоткам, которым нравится подарок. Представление было так себе, если честно… однако Дубине хватило.

Он еще полдня бегал по городу, то ли убеждался, что почти все девушки ходят с зеркалами, то ли искал зеркало подходящего размера. Вломился в лавку Петруца, и тот с трудом ему объяснил, что зеркал больше нету, разобрали. Приуныв, Дубина поплелся в кузню и там увидел отполированный до блеска щит, который мастер якобы случайно достал из сундука и повесил на столб, подпирающий крышу.

Дубина его схватил, обрадованный, и умчался прочь.

Тогда-то все и случилось…

А?

Хочешь знать, что было дальше?

Так ведь все понятно без лишних слов. Нет? Какой ты недогадливый.

Ну ладно, тогда слушай. Не прошло и получаса, как до нас донеслись жуткие вопли — будто раненое животное стонало. И становились они все ближе. В конце концов из зарослей вывалился Дубина, и выглядел он и в самом деле как раненый зверь. Медведь, которого терзала невыносимая боль, словно кровь в его жилах превратилась в уксус. Он протянул ко мне ладони, и я сперва не понял, что в них. Камешки? Потом дошло: это были окаменевшие змейки, разломанные на множество частей его лапищами. Он ринулся к Флорину, схватил того за шиворот и швырнул через весь двор. Не убил, нет, хотя о кузне тот теперь и не помышляет, теперь он и ходить-то может с трудом. Потом Дубина попытался швырнуть и Якова, но мы с мастером его кое-как остановили. Он вырвался, отскочил, посмотрел на нас из-под всклокоченной гривы и произнес одно слово: «Зачем?»

Зачем. Я его не забуду до конца своих дней.

Мы не успели опомниться, как он сиганул в кузню, отыскал давно готовый острый меч, что ждал заказчика, боявшегося приехать в Рафалу из-за слухов о пропавших без вести. Выбежал с ним на угасающий свет и, глядя на закат, простонал что-то непонятное, а потом вонзил клинок себе в грудь — в то самое место, где прилип листочек, когда он из леса пришел, вымазанный в крови скорпии.

Все и закончилось.

Или нет, не все. Наутро мы отправились в лес — хотели собрать окаменевших, чтобы похоронить по-человечески. Не удержались, зашли в лощину, хотя Алистар просил этого не делать… Его с нами не было — ночью бродяга исчез, и след простыл. Ну вот, зашли мы. Она там лежала.

Красивая такая.

Белая, мраморная. Будто прилегла на кочку в чем мать родила да так и заснула.

Эх… жарко от костра-то. Ты уж не пугайся, я капюшон сниму. Вспотел как мышь.

Чего вздрогнул?

Страшно? А сидеть почти рядом, значит, было не страшно? Хе-хе.

Змеева проказа, дело рук Пагубы… Кого не сожрет в первый же месяц, тех гложет неторопливо, год за годом. Хотя вряд ли мы тут несколько лет продержимся, крысы рано или поздно закончатся, а дальше… Старый князь Минчунский выставил караул на тракте и на всех лесных дорогах, по которым раньше бандиты шастали. В Вултуре и Долне про нас тоже знают — передали, что вызвали колдунов, и те нашпиговали каждую кочку заклинаниями, не дающими пройти без спросу, уничтожающими любые миазмы вместе с теми, кто их несет. В Нотте, наверное, толком не готовы, у них денег на колдунов точно нету, но мы в Нотту не пойдем — там у половины города родня, мы не звери какие-нибудь. Уж как-нибудь разберемся сами.

Я вот думаю: зря мы сунулись в лощину. Не надо было на нее такую смотреть.

Там и подцепили проклятие, видать.

Надо было мне тогда…

Эх, ладно. Спасибо за вино.

Согрелся? Отдохнул? Ступай своей дорогой и радуйся, что она у тебя есть.

А я… я тут посижу.

Те, кого нет (продолжение)

Что-то вновь происходит со временем.

Оно начинает спотыкаться, а потом замирает.

Кира видит дом змеев снаружи и вблизи, каким еще ни разу его не видела. Он приближается, и в четырех высоких окнах проступают четыре похожих витража: огромное дерево, объявшее корнями Землю, а кроной — Небо, в котором одновременно со звездами сияют лики Луны и Солнца. На крайнем левом витраже в корнях притаился черный балаур, с надеждой подняв треугольную башку и глядя на ветви; на соседнем он вскарабкался до середины ствола, обвил его своим неимоверно длинным чешуйчатым телом. На третьем, по другую сторону от входа, чудище поглощает ствол целиком, а на четвертом — вольготно расположилось на ветвях, разинуло пасть на потускневшее Солнце, чьи черты исказились от ужаса.

В конце концов, понимает Кира, все сгинет в бездонной утробе.

Оштоба летит все быстрее, до свиста в ушах. Дьюла выпрямляется, расправляет плечи и разводит руками, — что он делает, думает Кира, не в силах разомкнуть губ и задать вопрос, который все равно тотчас же унесет куда-то назад, а потом понимает что. Земляной балаур врезается в четвертый витраж, выставив рога, и осколки стекла радужным вихрем устремляются во , но ни один ее не задевает.

И все же от страха Кира закрывает глаза. Вместо  она видит перед собой страницы колоссальной книги — или, может быть, сама превращается в нечто маленькое, размером с пылинку, неспособную даже осознать протяженность пергаментной плоскости, покрытой рядами символов. Она не понимает ни слова из тех, что начертаны на этих страницах, потому что вместо букв — причудливые значки, напоминающие то людей — воинов с пиками, сеятелей с плугами, книжников с фолиантами, — то чудовищ, в основном змееподобных. А рядом — хорошо знакомые ей персонажи в виде черно-золотых миниатюр: кудрявый юноша с темными руками, мужчина постарше, составленный из двух половинок, темной и светлой, и еще один — полностью темный силуэт с тремя блестящими глазами.

Страницы с шелестом приходят в движение — будто их начинает листать невидимая рука, — и символы неведомого алфавита сливаются с рисунками, виньетками, маргиналиями и прочим в поток бессмысленного смысла, который и превращается в ветер, дующий прямо в лицо. Кира жмурится — опять? — и ей кажется, что она сама вот-вот рассыплется на буквы и многоточия.

Кто-то действительно распадается, но не она и не Дьюла Мольнар.

Кто-то…

Во  вспыхивает золотистый огонек, и что-то легонько толкает ее в спину. Она делает шаг вперед, открывает глаза и понимает, что стоит в той самой комнате без стен, пола и потолка, спиной к камину, как будто сошла с каминной полки, слившись с механической плясуньей. Младший в небрежно завязанном на талии черном шелковом халате встает из кресла ей навстречу, но его ласковая и слегка растерянная улыбка мгновенно исчезает. Распахивается третий глаз на лбу. Змей, мгновение назад спокойный и расслабленный, превращается в дикое существо, готовое к прыжку.

— Ты… — выдыхает он, темнея лицом и глядя мимо Киры. Его челюсти выдвигаются вперед, зубы удлиняются; каждый зуб — острый клык. — Ш-ш-ш… Я знал, что в конце концов ты все-таки пробереш-ш-шься в наш-ш-ш дом. Ш-ш-ш… Но почему именно сегодня?..

— Потому что ты из всех братьев самый невезучий, — раздается позади тихий голос Дьюлы Мольнара, и граманциаш, шагнув вперед, взмахом руки велит Кире отойти, спрятаться за камин. Она не знает, каким образом этот приказ кажется таким понятным, но подчиняется мгновенно.

Младший стремительно чернеет, теряет человеческий облик — таким она его еще ни разу не видела. Он вырастает в три… пять раз, и колоссальные размеры комнаты уже не кажутся такими несообразными. Голова уменьшается, спина изгибается книзу, руки в пластинах брони упираются в пол, а из хребта вырастают одна… две… три… четыре пары тонких конечностей, оканчивающихся острыми когтями. Через несколько ударов сердца перед Дьюлой стоит огромная сколопендра с ликом, на котором сверкают белизной клыки и пылают три глаза.

Граманциаш взмахивает рукой — как в тот раз, с пауком.

Сколопендра чуть вздрагивает, на передней лапе проступает сверкающая полоса — всего-навсего штрих, — чтобы тут же исчезнуть. Кира с замиранием сердца понимает, что все будет иначе и, быть может, закончится нехорошо… Несколько ударов сердца она сидит тихо, зажмурив глаза и укрывая голову руками, слышит грохот, звон и вой совсем близко, а потом страх куда-то исчезает.

«Не надо бояться».

Она осторожно поднимается, выглядывает из-за каминной полки и видит, что Младший и Дьюла успели перевернуть всю мебель, какая была в комнате, сломать несколько деревьев и разбить бессчетное множество зеркал. Вот Младший прыгает на стену пещеры, чтобы пробежаться по дуге и попасть противнику за спину. Тот успевает повернуться к нему лицом и взмахнуть рукой. Сколопендрово тело испещряют глубокие борозды, которых раньше не было, но в целом змей не выглядит раненым или уставшим. Как и Дьюла.

Поворот, взмах, белая полоса. Рычание и звон разбитого стекла.

— Зачем ты это делаеш-ш-шь? — кричит Младший, повиснув на стене пещеры, вцепившись несколькими лапами в каменные выступы. — Я теперь вижу, место в книге почти закончилось! Ты что, хочеш-ш-шь умереть?

— Нет! — Дьюла вновь взмахивает рукой, и Младший падает, но хохочет на лету — Кира не может взять в толк почему. — Я должен!