Наталья Осояну – Змейские чары (страница 22)
С уродиной дело обстояло сложнее.
Претендент, доживший до утра, нашелся не с первого раза. Тот, которому в конце концов повезло, всю ночь напролет читал какую-то священную книгу — принес ее с собой в опочивальню принцесс; тем как раз исполнилось шестнадцать. Читал, читал, читал, и отблески зари осветили его поседевшие волосы, его состарившееся на двадцать лет лицо. Говорят, он и поныне читает, даже когда книги в руках нет, но князя это не тревожит, потому что его дочь-красавица с каждым днем становится все умнее, и в семейной упряжке, право слово, вполне хватает одного по-настоящему умного супруга. Второму достаточно быть послушным; а разве станет перечить жене тот муж, который вот уже пятый год только и делает, что читает незримую книгу?..
Что же случилось с сестрой-уродиной?
Ее после той ночи и след простыл.
Ты же понимаешь, путник, какова была участь чудища?
Князь, должно быть, решил не пытаться снять с нее проклятие и выгнал из дворца. А может, она сама сбежала, когда поняла, что судьба ее сестры изменилась: ведь если между ними были поделены красота и ум и при этом красота досталась одной сестре вся без остатка, то другая должна была быть очень сообразительной. Ну да, а как иначе ей удавалось столько лет избегать встречи с по-настоящему опасными противниками… если они вообще существовали, разумеется. Ибо одолеть ее удалось не силой, а сочетанием хитрости, любви и простодушия, против которых безоружен любой ум. Но я забегаю вперед, прости.
«Вижу, ты человек бывалый и знаешь то, что другим неведомо, — сказал городской голова. — Помоги победить скорпию — будь она хоть сто раз княжна, жизни от нее нет никакой. Мы в долгу не останемся».
Алистар обещал что-нибудь придумать и попросил дать ему волю в пределах города и окрестностей, что и было сделано.
Где-то с неделю он шнырял туда-сюда, разговаривал со всеми о разном — не о скорпии — и играл в корчме на дудке. Очень хорошо играл. Он вообще показался мне славным парнем, даром что с причудами, и как-то раз я осмелился спросить, откуда он такой взялся.
«Из сундука, — ответил Алистар с видом столь серьезным, что у меня отвисла челюсть. — В сундук сложили шерстяную одежду одного колдуна, а бросить туда пучки лаванды, полыни и розмарина позабыли. Когда через некоторое время крышку подняли, на волю вырвалась целая стая бледной моли, а в трухе, которая осталась от одежды, лежал плачущий младенец. Такая вот история, да!» Тут он ухмыльнулся и заржал, а я вновь почувствовал себя тупым бревном.
До сих пор не знаю, что хуже: если он надо мной издевался или если говорил правду.
И вот как-то раз отдыхал я после работы в кузне; сидел на пригорке и смотрел на солнышко, которое близилось к закату. Алистар подошел ко мне, и я по его бледному лицу сразу понял, что шутки-прибаутки кончились. Он тихо спросил, хочу ли я увидеть кое-что важное для Рафалы, но такое опасное, что это может стоить мне жизни.
Я согласился. Мы отправились в лес, быстро сошли с дороги и продолжили путь звериными тропами, которые Алистар разыскивал, должно быть, по запаху. Шли мы, шли, а потом вдруг оказались на длинной тропе, вдоль которой были аккуратно расставлены каменные изваяния, много, штук тридцать. И такие искусные, что дух захватывало! Они все до мельчайших подробностей повторяли людей, с виду совсем как живые. Я рот разинул, а потом в одном из изваяний узнал Ану, пропавшую девочку-гусятницу, и на ее лице увидел такой ужас, что сам чуть штаны не намочил. Потом услышал странные звуки. Тут Алистар — до сих пор он шел вперед, словно ничего особенного не видел; впрочем, он же и правда ничего не видел — резко остановился, одной рукой уперся мне в грудь, а указательный палец другой приложил к губам. Я замер. Он вытащил два спрятанных за пазухой листочка — я деревьев с такими листьями, зелеными с фиолетовым отливом, в наших краях не видел, а у нас много всего растет — и велел мне закрыть глаза, после чего прижал что-то к векам и… я понял, что хоть те и сомкнуты, мне все видно. С каждой секундой я видел лучше, пока не позабыл о том, что смотрю на мир не собственными глазами, а благодаря колдовству. Алистар опять жестом велел мне молчать и пошел вперед, ступая так тихо, что его не услышала бы даже мышь. Я как мог старался не шуметь.
Что же мы увидели, путник, в открывшейся за поворотом тропы лощине?
Ты не поверишь.
Я сперва решил, что на Дубину напал медведь, только не понял, почему он — Дубина, а не зверь — голый. Нечто огромное и косматое взгромоздилось на него и протяжно рычало. Потом я увидел, что у «медведя» ветвистые рога — и их было не два, и выглядели они совсем не так, как у оленя, к примеру. Целая корона из рогов. Шерсть у твари была не бурая, а зеленоватая; в ней что-то шевелилось, словно черви ползали. И она… ох, даже не знаю, как о таком говорить… словом, это была она, и занимались они там с Дубиной тем самым делом, которым могут заняться мужчина и женщина, сбежав подальше от любопытных ушей и глаз.
Она выпрямилась, повернулась.
Спереди у ней были эти… ну, ты понимаешь. Под шерстью. И на шее красные бусики.
Я сперва на них глянул, а после на морду. Лицо. Ой, не знаю.
Представь себе голый собачий череп с клыками в два-три раза длиннее привычного; вообрази, что череп пролежал долго в болоте и оброс сизым мхом, в котором поселились змеи. Да, они не только копошились в ее шерсти, но и ползали по голове, висели на ветвистых рогах. А самое ужасное — это глаза, которые глядели из костяных глазниц, из моховых болотных глубин. От них-то меня в дрожь и бросило, я, кажется, завыл по-звериному.
Человечьи, очень чистые голубые глаза.
Не помню, как мы оттуда сбежали и почему никто нас не преследовал. Может, у Алистара еще какое колдовство в запасе было… Так или иначе, очнулся я уже в Рафале, стоящим напротив городского головы, который глядел на меня с таким видом, словно на моей голове выросли рога. Алистар ему что-то сказал; он вздрогнул, переспросил, а потом махнул рукой, чтобы мы шли в зал собраний.
Алистар повернулся ко мне, протянул руку к моему лицу, и тут я понял, что все еще смотрю на мир фиолетовыми листьями, а не глазами.
Когда все собрались, он встал, не дожидаясь приглашения городского головы, и обратился к почтенным рафальцам с той же необычайной серьезностью, которую я уже видел некоторое время назад.
«Сейчас вам придется решить, — сказал он, — по какой дороге идти. И я прошу, чтобы вы все как следует подумали, прежде чем сделать выбор. Помните, я рассказывал, что красивую княжну было проще расколдовать, чем уродливую? Как думаете, почему князь в конце концов выгнал дочь, а не попытался ее спасти? Слушайте же…»
И он рассказал то, о чем умолчал ранее.
Чтобы снять заклятие с уродливой княжны, каждый житель Рафалы — исключая младенцев, которые еще ничего не соображали, — должен был как-то себя изуродовать. Не сильно, но заметно. Выбить зуб, например; выдрать ноготь или отрубить палец — можно не весь. Рассечь лицо, глубоко. Отрезать ухо — можно не целиком. Обязательно сам, обязательно отказавшись от части себя и оставив неизгладимый след. Мы онемели от таких известий и уставились на городского голову, у которого опять сделался такой вид, словно из леса к нему пришло чудовище.
«А есть другие способы?»
«Есть, — спокойно ответил Алистар. — Я должен был увидеть то, что увидел сегодня, и убедиться, что другой способ есть. Потому вы и стоите сейчас на перепутье, вам придется выбрать. Но сперва подумайте…»
Голова всплеснул руками и жалобным голосом спросил, как же Алистар себе такое представляет, чтобы все горожане — и искалечили себя, по собственной воле, необратимо. Где это видано такое?
«Как же милосердие? — спросил бледный чужак, криво ухмыльнувшись. — Как же идея о том, что нет ничего дороже человеческой жизни? Отказавшись от малости, можно эту жизнь спасти — хоть одну, раз уж не вернуть тех, кто стал невольной жертвой пр
Тут уж собравшиеся рафальцы молчать не стали, и на некоторое время в зале собраний воцарился такой гвалт, что я не слышал даже собственных мыслей. Сидел, смотрел на свои руки, все в шрамах от работы в кузне. Косился на мастера Барбу, который наверняка думал о том же. Что для кузнеца сорванный ноготь? Пустяк. Боль — и все же пустяк. Но мы-то кузнецы, а остальные…
Я иной раз думаю: надо было тогда встать.
Но мы не встали.
Алистар уламывал собрание еще некоторое время, действуя с бесконечным терпением, и все же у него ничего не вышло. Пришлось раскрыть второй способ; он показался всем очень странным, особенно после первого предложения, зато не требовал особых усилий, и было решено попробовать. Алистар посмотрел на нас, рафальцев, с таким видом, словно хотел грязно выругаться; потом его плечи опустились, и он ушел, не сказав ни слова. Я хотел его догнать, но остался на своем месте.
Вечером Дубина приплелся домой с уже привычной блаженной улыбкой на роже и попытался мне что-то поведать. Он ворчал, рычал и плевался, не в силах справиться с непокорными словами, а я смотрел на него и видел влюбленного дурня, которому не исполнилось и двадцати. Сам когда-то таким был. Широких и сильных плеч недостаточно, чтобы вынести все, что мир может на них взвалить.