Наталья Осояну – Змейские чары (страница 24)
— Что и кому должен? Дракайне?
— Нет!
— Так кому же? — не унимается Младший, уже с другой стороны пещеры. — Что случилось там, в Ш-ш-школе? Почему ты так рвеш-ш-шься назад раньше срока? Мог бы жить да жить до последней страницы — сотни, да хоть тысячи лет!
— Я должен! — повторяет Дьюла, и от его тона Киру пробирает озноб. Так звучит отчаяние человека, которому нечего терять. Впервые на ум приходит, что граманциаш мог если не солгать, то осознанно ввести ее в заблуждение.
— Нет… — шепчет она и от нахлынувшей растерянности встает, забыв про опасность, про страх. Рядом со звонким шорохом осыпаются разбитые зеркала, а на каминной полке оживают поразительным образом уцелевшие часы. Плясунья выходит, чтобы начать свой танец. — Нет…
Она смотрит Дьюле в лицо, на котором только сияющие изумрудным огнем глаза. Все прочее расплывается — нет даже намека на былые очертания; да и в целом его силуэт на фоне изломанных деревьев кажется нечетким, призрачным. Кира лишь теперь видит, что черные пальцы его правой руки причудливо удлинились; не рука, а драконья лапа. Плечи чернокнижника устало опускаются, и она вдруг осознает со всей возможной ясностью, что совсем скоро их обоих убьют.
Если повезет, это случится быстро.
Но стоит ли рассчитывать…
— Жаль, — говорит Младший.
Услышав его голос, Кира резко поворачивает голову и с удивлением обнаруживает, что лицо змея сделалось прежним, красивым и молодым, с печальными глазами.
— Жаль, что тебе не понравились мои сказки.
— Попроси, — хрипло шепчет Дьюла. — Сейчас же.
— Уничтожь его, — отвечает Кира без промедления. — Уничтожь их всех.
Дальше все происходит одновременно.
Младший смотрит на Киру, Кира — на Младшего, но думает обо всех трех братьях, жестоких и кровожадных, каждый на свой лад. Ей по-прежнему хочется их уничтожить, пусть даже ценой собственной жизни и — пропади она пропадом — памяти. Эти твари своими чарами разорвали ее на части и сшили заново. Она ли получилась в итоге?
Граманциаш в очередной раз взмахивает лапой, растопырив драконьи пальцы, и на щеке Младшего проступает белая полоса; он вздрагивает, но не сводит глаз с Киры.
Все звуки в комнате резко стихают, и в полной тишине звучит женский смех.
Перемена во взгляде Младшего заставляет Киру обернуться.
Оставшееся на этой странице свободное место заканчивается — незримая рука заполняет его все теми же загадочными символами, воинами, сеятелями, книжниками и чудовищами. А вслед за пером, которое рисует эти знаки, второе такое же покрывает их сплошным слоем черноты, так что кажется, будто ночь,
Младший исчезает навеки.
Миг спустя ворвавшиеся в комнату братья следуют за ним, не успев опомниться, и остается только
Катарина
Пророчица велела царю сорвать в заговоренном лесу золотую ветвь с дерева, которое охраняло чудище о шести крыльях. Царь сражался с ним три дня и три ночи, и, когда в конце концов ему удалось выполнить наказ мудрой женщины, золотые листочки оказались обагрены кровью.
— Дурной знак, — сказала пророчица, увидев ветвь в несмываемых пятнах. — Мертвые от запаха крови сходят с ума, и стоило бы приберечь ее до нужного момента. Но ничего не поделаешь — без этой ветки мы ни за что не вернемся в мир живых.
В первый раз она приходит к нему златоглазой орлицей с могучим клювом и крепкими когтями, и они вдвоем гонят прочь от чьих-то виноградников грозовые тучи, беременные градом, а потом с наслаждением парят в бездонной вышине, раскинув огромные усталые крылья, поглядывают друг на друга искоса, не сближаясь и не осмеливаясь спросить: ты такой же, как я?..
Во второй раз он встречает ее на земле, среди камней на берегу ручья. Она ящерка в изумрудной переливающейся чешуе, с солнечным взглядом, изгиб ее спины прекрасен, как кинжал. Он сперва прячется за валуном, потом осторожно выглядывает, подбирается ближе, тихонько переступая четырьмя лапками с острыми когтями. Она долго притворяется, что не видит, а потом проворно вскакивает и исчезает в зарослях мяты. Он ждет на берегу, мята колышется, но в этой жизни их пути больше никогда не пересекутся.
В третий раз она скользит бесшумной тенью среди деревьев, показываясь лишь на миг, проверяя его — заметит ли? Ее рыжевато-серый мех сливается с осенней листвой, и лишь глаза сияют в сумерках, как расплавленный металл. Мудрые, всезнающие глаза той, кто видел боль и смерть, кто не раз умирал, и все ради того, чтобы прожить еще одну жизнь и выучить новый язык. Но с былыми смертями уже ничего не поделаешь, грядущие еще не случились, а прямо сейчас вокруг них дышит туманом и тайнами бескрайний густой лес, следит за каждым их шагом, ждет. Шепот ветра доносит тихое повизгивание — она смеется. Он фыркает, мотает головой и бросается следом, такой же свободный и опасный, быть может, чуть менее мудрый. Когда одна рысь догоняет другую, они кубарем выкатываются на укромную поляну, и лес закрывает тысячи глаз, деликатно отстраняется, понимающе шелестит листвой.
Он высматривает ее в подземных коридорах Школы каждый раз, когда просыпается после очередной смерти с гудящей головой и беспокойным сердцем. Не смеет спросить Дракайну, такую далекую и вечно занятую; другие ученики ничего не знают или не хотят подсказывать. Старшие такие же надменные, как сама хозяйка Школы, а младшие мельтешат, как цыплята, и толку от них примерно столько же. Еще они постепенно исчезают: кто-то погружается в вечный сон, кто-то приходит в себя безумным, кто-то пропадает, словно его и не было. Вдруг она из младших… и тоже исчезнет? Нет-нет, прочь сомнения: по ней видно, что она прожила множество жизней — вероятно, больше, чем он сам. Она сильна, и это значит, что они обязательно встретятся в человеческом облике, лицом к лицу, надо лишь набраться терпения.
И вот однажды в Библиотеке он берет с полки одну из дозволенных книг — и сквозь открывшийся зазор видит те самые золотые глаза. Миг спустя по другую сторону шкафа уже простираются озадаченные тихие сумерки, и кто-то другой мог бы решить, что ему померещилось, но это вовсе не мираж. Метнувшись в сторону, к выходу из книжного тупичка, он замирает на полушаге и опускается на колени, сжимается в комок, будто хочет стать маленьким и плоским, спрятаться меж чьими-то страницами закладкой, сухим цветком, обрывком бумаги с бессмысленными каракулями. Вовсе не потому, что мгновенно утрачивает надежду догнать ученицу в лабиринте, меняющемся в зависимости от времени суток и настроения Дракайны; он провел здесь достаточно времени, чтобы не блуждать и не теряться ни при каких обстоятельствах. Он чувствует ее присутствие — она недалеко, она замедлила шаг, она ждет…
Прожитые жизни наделили его звериной наблюдательностью и цепкой памятью. Мига хватило — он хорошо разглядел бледное лицо с тонкими, изящными чертами. Эти губы безупречной формы, этот нежный нос, эти брови — птичьи крылья, и густой мед очей, вторящий бледно-золотым волосам. Словно лилия из райского сада, словно перышко маястры. Ни одна ученица не могла превзойти ее в красоте.
Он медленно встает и смотрит на свои руки, растопырив пальцы. Все десять на месте, но, отросшие после того жуткого недуга, что однажды едва не убил его, кажутся чужими, даром что отлично слушаются и ни разу не подвели. Частью светлее остальной кожи, частью темнее; несообразной длины и с ногтями неправильной формы. Словно их у кого-то отрезали и пришили к его рукам. Он запускает обе пятерни в волосы, потом проводит кончиками пальцев по лицу, чувствуя каждую проплешину, каждый шрам на лбу и щеках, кривой излом носа, оттянутый влево угол рта. Раньше его не заботили эти швы — стоило отдать должное мастерству Дракайны, очень аккуратные и крепкие, — но теперь все изменилось.
Он проводит три дня, почти не покидая своей комнаты, а потом засыпает и в новой жизни учит язык камней, неспособных перемещаться по собственной воле. Золотая жила в недрах горы напоминает ему об ученице, но в этот раз они не в силах сойтись.
Долог век камня.
— …мне! Спаси меня!
— Я вернусь! Что бы ни случилось, обязательно вернусь! Дождись меня!
— Помо…
Невиданное, небывалое
Колдунья объяснила царевне, что есть лишь один способ вызволить ее возлюбленного из лап коварного дива: самой надеть дивскую шкуру и стать ему верной женой, поселиться в подземном царстве, потакать всем прихотям злодея и даже вершить злые дела вместе с ним — что угодно, лишь бы он поверил в искренность ее чувств.
А когда поверит, следовало задать главный вопрос — в чем его слабость? — и он не солжет.
«Сумеешь ли ты?» — спросила колдунья, с сомнением разглядывая девушку.
Та расплакалась и ушла восвояси.
Это сон или смерть; смерть, похожая на сон. Ей наконец-то удалось уснуть — впервые за двенадцать ночей, — и это значит, что в теле не осталось ни капли сил. Все случившееся оказалось видением, и на самом деле ничего не было — ни Дьюлы, ни Оштобы, и змеи живее всех живых. Ее история вот-вот закончится. Только вот… с чего все началось?