Наталья Осояну – Змейские чары (страница 25)

— Как?.. — растерянно прошептала девушка. Воспоминания перепутались, в них чего-то не хватало. — Что случилось?!

— Открой глаза, — попросил кто-то тихим, ласковым голосом.

— Нет… — Кира затрясла головой, сглотнула слезы. В прошлом зияли головокружительные дыры, бездонные пропасти: с ней что-то случилось, но что? Как вышло, что она не спала все это время? Почему она оказалась в этом странном месте? — Я ничего не понимаю. Все перепуталось…

— Открой глаза, — повторил кто-то, и ей пришлось подчиниться, осознать свое тело и приподняться, пусть руки едва слушались.

Венец исчез — Кира не заметила, когда это случилось, — и волосы упали на лицо густой волной. Она неуклюже отвела их в сторону, но лучше не стало: вокруг по-прежнему струилась  или подобие ; сотни, тысячи ручьев и рек черноты.

Напротив Киры, в некотором отдалении, виднелся плоский силуэт темнейшего оттенка, на мрачном фоне выглядевший дырой в форме человека. Дьюла сидел, скрестив ноги, устало сгорбившись. Она никак не могла взять в толк, почему узнала его и не сомневается, что это существо — тот самый спутник, с которым они… с которым они…

— Что случилось? — опять спросила Кира, глядя в бездонный провал на месте его лица. — Куда ты меня привел и почему я ничего не помню? Где Оштоба? И змеи, они…

Сказав это, она поняла, что неправа: чем ровнее билось сердце и чем сильнее успокаивалось дыхание, тем больше разрозненных фрагментов памяти занимали положенные — или казавшиеся таковыми — места. Вечер в ее комнате, лицо Мурджилэ в окне и плывущая неведомо куда рыба… Туннели, по которым она столько раз куда-то ходила, пещера с тянущимися навстречу друг другу каменными выростами и еще одна — с костяным садом и золотым домом, сияющим во . Механическая плясунья на каминной полке. Она огляделась по сторонам, разыскивая взглядом Оштобу, а потом вспомнила, как едва не рассыпалась на буквы, и всхлипнула. Вокруг по-прежнему струилась .

«Скоро все закончится… но не прямо сейчас».

— Ты говорил, что скоро все закончится, — сказала она, преодолевая растерянность и проблески внезапной, необъяснимой злости. — Ты обещал вернуть меня домой.

— Ты вернешься туда, где все началось, и все скоро закончится, — тихо повторил черный силуэт — чернокнижник, и его тон полоснул ножом по сердцу.

— Ты соврал?

— Нет. — Он устало покачал головой. — Мне запрещено врать. Я думал, ты это уже заметила. Если правильно задать вопрос — какой угодно, — я на него отвечу, даже если это будет мне совершенно невыгодно.

— Я… — Кира сглотнула.

«Скоро все закончится».

— Я скоро… умру?

— Возможно. Не знаю.

— Я потеряла слишком много сил… — проговорила она упавшим голосом, наконец-то полностью осознавая то, что уже подозревала в глубине души; то, что Дьюла понимал с самого начала. — Тринадцать дней и ночей без сна — это слишком долго. И теперь уже не важно, смогу ли я наконец-то уснуть или нет. Это меня не спасет, я все равно… умру.

— Возможно, — опять сказал чернокнижник. — Не исключено, что ты выживешь, но такие испытания не проходят даром. Как прежде уже не будет. Прости, мне очень жаль, что все так вышло.

Кира вдохнула, и внешняя  просочилась в нее, превратившись в пустоту внутри. Совсем недавно ей едва хватило сил, чтобы приподняться, а теперь тело вдруг стало легким, как пустая скорлупа выеденного яйца. Она встала, стараясь не думать о текучей поверхности под ногами, огляделась по сторонам. Невероятное пространство постепенно обретало все более четкую — и смутно знакомую — форму сосуда с плоским дном, широкими боками и узким горлышком, но при этом оно по-прежнему состояло из струящейся черноты.

— Мы как будто очутились в огромной чернильнице, — рассеянно заметила она, и Дьюла чуть вздрогнул. — Что здесь произошло и почему ты выглядишь… так, как выглядишь? Расскажи. Я все равно унесу твои тайны в могилу.

Чернейшая тень в форме граманциаша встала, отряхнула полы кафтана и пригладила волосы. Не видя выражения его лица, не видя глаз, хотя бы в виде зеленых искр, Кира напряженно всматривалась в каждое движение, пытаясь понять, что за ним скрывается. Он сказал, что не способен врать. Но можно ли верить таким словам?

Дьюла начал расхаживать из стороны в сторону, словно в глубокой задумчивости.

— Что ты знаешь о таких, как я?

— Очень мало, — призналась Кира. — Я уже говорила: ты учился в Школе темных искусств, которой заведует… не Нефыртат, а… ты не назвал ее имени, но… откуда я знаю, что ее зовут Дракайной?

Силуэт остановился, поднял руку — должно быть, знакомым жестом взял себя за подбородок.

— На самом деле ее имя известно всем без исключения, потому что она притаилась повсюду. Вы просто ее не замечаете, а если случается обратить внимание, осознать ее присутствие, то быстро забываете: помнить о Дракайне сложно, есть риск сойти с ума, она слишком велика для куцых человеческих умов. Но Дракайна помнит всех и всех видит. О да… я действительно учился в ее Школе. Она сделала меня тем, кто я есть. Я знаю все языки мира — человеческие и нечеловеческие, мертвые и живые. Я прожил тысячу жизней… колесо перерождений кружило меня, и это было так страшно и увлекательно, что мне не хотелось останавливаться. Я бы до самого конца времен перебирал формы и звуки, оставаясь послушным пером в чужой руке, принимая любую участь. А знаешь, как устроено выпускное испытание? Жестокое, жуткое испытание, которое выдерживает лишь один из тринадцати?

Вопрос явно не требовал ответа, и Кира не стала отвечать. Дьюла разговаривал не с ней, а с кем-то другим.

— Пока мы учимся, прожитые жизни забываются. Вполне естественно: ты и сама вряд ли помнишь случившееся в раннем детстве. Может, какие-то проблески, отрывки — и только. Так и мы, ученики Школы: я знал, к примеру, что в первой жизни был Крапивником и что в конце концов меня съел какой-то хищник. — Он ненадолго спрятал лицо в ладонях, а потом взмахнул руками, словно указывая на пространство, в котором они двое были заперты. — Во время испытания мы вспоминаем все и сразу. Тысячу раз рождаемся и тысячу раз умираем. Для этого надо лишь поднять вуаль Дракайны и посмотреть ей… в лицо.

Кире показалось, что текущие по стенкам их тюрьмы потоки черноты ускорились, и она невольно поежилась, а потом сжала руки до боли в ладонях. Тихо угаснуть в своей постели или утонуть во  Подземья — если, конечно, это все еще знакомое ей Подземье, а не какое-то другое место, — какая разница? Ей суждено умереть один раз.

Она же не ученица Школы Дракайны.

— Я все-таки оказался лучшим из лучших. — Голос Дьюлы сделался стеклянным. — Те, кому не повезло, они… остались в Школе. Кто-то уснул, чтобы не просыпаться. Кто-то будет до конца времен прислуживать Дракайне, помогать ей заготавливать крапиву. Они уже никогда не обретут свободу. Разве что им помогут…

— Ты хочешь кому-то помочь, — догадалась Кира. — Ты хочешь вернуться туда и забрать кого-то.

И вновь вышло так, что перед нею распахнулись страницы огромной книги.

Во библиотеки она

узрела изящный, тонкий силуэт со струящимися белыми волосами, и привидение показалось таким красивым, что от безжалостной тоски на глаза навернулись слезы, как будто что-то важное навсегда покинуло окружающий мир…

— Что это?..

— Моя суть, — просто ответил Дьюла, и руки его взметнулись, будто он сам превратился в книгу. А может, и впрямь ею был?.. — Моя Катарина. Так зовут ту, ради кого я хочу как можно быстрее вернуться в Школу, чего еще никто ни разу не делал за всю историю мира.

— Возьми меня с собой, — попросила Кира.

Теперь, сердце мое, я расскажу тебе сказку…

То, чего не может быть

Князь Драгомир Резвянский праздновал победу в войне с соседним княжеством, Ходоницей. Радослав из Ходоницы не уберег шаткий мир, над которым старательно трудился его отец, а до того — дядя; задумав расширить владения, он заслал войско в вольный городок Славин, расположенный на перекрестке торговых путей, и приказал взимать с купцов пошлины так, будто они проезжали через его княжество, начинавшееся поодаль — за поросшей густым лесом горой. Драгомир, узнав об этом, отправил большой отряд на Дивий перевал, через который в Ходоницу с ее каменистыми склонами, где выращивать удавалось разве что виноград, шли караваны с зерном. Когда в назначенный срок стал приходить сперва лишь каждый второй, а потом и каждый третий такой караван, приграничные деревеньки Резвяны заполыхали, и старейшины попросили князя о помощи.

Поначалу удача сопутствовала Радославу — он сам командовал одной из небольших армий и вселял в бойцов веру в победу, появляясь перед ними на белом жеребце. Радослав не чурался сражений и был трижды ранен. Но отвага и вера иной раз действуют сильнее любого хмеля — и, как хмель, влекут за собой горькие, бесполезные сожаления. Князь Драгомир напомнил старейшинам о том, что и полвека не прошло с предыдущей большой войны; они вняли ему, отправили женщин и младенцев в пещеры подальше от границы, а сами объединились в четы и стали нападать по ночам на отряды Радослава. С каждым разом они теряли людей, но набирались опыта, да и Драгомир не упускал ни единого часа: он строил свой грядущий успех по крупицам, как пчела улей. Рассылал гонцов, предлагал и уступал, заключал союзы, обещал золотые горы с пока еще ходоницких рудников…