Наталья Москвина – Венерины башмачки (страница 3)

Со словом «семейные» было все предельно ясно. Никаких семейных обстоятельств не было, потому что не было семьи. Такой, какая должна быть у каждого ребенка, где есть мама и папа, где тебе рады и даже, когда сердятся, все равно любят, где тебе хорошо. Про такие семьи Катя что-то знала из кино, что-то отрывками из подслушанных и подсмотренных моментов жизни детсадовских одногруппников и школьных одноклассников.

У нее такой никогда не было.

── И не будет, ── эту фразу она впервые отчетливо произнесла вслух.

── О чем это ты? ── обратилась к ней заведующая, которой был неведом ход Катиных мыслей.

── Ни о чем, ── буркнула в ответ Катя.

Заведующая расценила это по-своему, попыталась приобнять Катю, поддержать. Но та резко отстранилась, впихнув в протянутую к ней руку заявление о семейных обстоятельствах.

***

Домой Катя ехала в трясущемся, набитом людьми автобусе. Стоять в междугородных маршрутах запрещалось правилами безопасности. Но автобус, выехавший предыдущим рейсом, сломался по дороге, и его пассажиры, промаявшиеся на трассе несколько часов, почти штурмом взяли следующий, тот, на котором ехала Катя.

Их появление привнесло новизны в скучную дрему, в которую погрузились почти все Катины попутчики. Дрему как рукой сняло: кто-то переругивался из-за возникшей тесноты, кто-то выспрашивал подробности долгого ожидания на трассе, наглости и бессердечности, проезжавших мимо автомобилистов и вызываемых таксистов, кто-то митинговал на тему полностью разрушенного автобусного парка. В общем, атмосфера оживилась.

И только Катя была безучастна ко всему происходящему. Она, сидела, словно окруженная непроницаемым для звуков прозрачным колпаком, видя лица, тела, сумки, но не слыша ничего и не вникая ни во что.

В голове не было ни одной мысли. Ни воспоминаний, ни представлений о похоронах и своей дальнейшей жизни, в которой матери не будет уже, так сказать, на законных основаниях.

На автовокзале она вышла из почти опустевшего автобуса. На улице сгущались сумерки. До дома можно было добраться на внутригородском автобусе. Путь занял бы минут десять, не больше. Но ей не хотелось спешить. Мучительно хотелось оттянуть момент встречи с домом ── всегда чужим и холодным, а сейчас… Сейчас она даже не могла вообразить себе его атмосферу.

Слава богу, отец внял ее просьбе, прозвучавшей вовсе не как просьба, а, скорее, как приказ: не приходить на вокзал. Хотелось отодвинуть встречу с ним, не представляла, каким увидит его. Не собиралась его утешать и не дала бы утешать себя. Хотя в чем утешать? Она только сейчас подумала, что за эти почти три дня не проронила ни одной слезинки. Слез просто не было. А выдавливать из себя ── чего ради?

***

Отец открыл дверь в тот же миг. Также, как ответил на ее телефонный звонок. Словно стоял у двери в ожидании того момента, когда она нажмет на кнопку звонка. Он не знал, как вести себя, неловко суетился, то помогая снять пальто, то хватаясь за ее сумку, то кидаясь на кухню ставить чайник.

── Как это произошло? ── повторила Катя свой единственный вопрос. Надо было что-то говорить. Вопрос оказался спасительным.

── В свидетельстве написали «внезапная сердечная смерть». Вообще-то она на сердце никогда не жаловалась.

── А, может, его просто не было, вот и не жаловалась, ── не удержалась Катя.

── Не надо так, дочка, ── он впервые назвал ее не по имени. ── Понимаешь, я ведь даже не знаю, было ли ей больно, поняла ли она, что умирает.

Голос его дрогнул. Сглотнув подкативший к горлу ком, он продолжил каким-то виноватым тоном, словно извинялся за то, что недоглядел:

── Мы же давно спим в разных комнатах. Спали. Да и не разговаривали почти. Я только по выключенному свету понимал, что она ложится спать. Так и в тот день. Вижу: свет погасила. И все. Утром долго не выходила. Думаю, может, отгул взяла. Собрался уже сам на работу. Но что-то меня толкнуло заглянуть в ее комнату.

Он умолк, словно, заново переживая тот миг, подбирая слова, которыми можно было передать увиденное:

── Я потом пытался понять, что это было. Предчувствие? Нет, не было никакого. Какая-то необычная тишина.

Он опять замолчал. Теперь тишина висела между ними ── отцом и дочерью. И он, казалось, сравнивал эту тишину и ту.

── Ну, вот, заглянул. Она лежит, будто спит. Но тишина эта. Понимаешь, я тогда почувствовал, что тишина может кричать. Я подошел, дотронулся, а она уже холодная была.

Произнеся последние слова, он осторожно посмотрел на Катю, надеясь увидеть в ее глазах хотя бы печаль. Но не увидел.

Вдруг он спохватился, что Катя голодная и уставшая. Начал суетливо доставать что-то из холодильника. Она смотрела на него, пытаясь понять, страдает ли он, что чувствует, столкнувшись с внезапной смертью той, с которой и не жил никогда толком.

Есть Катя отказалась. Надо было скорее завершить этот день и прожить завтрашний, похоронный.

***

Она спала тревожным, рваным сном. В нем смешались все ее горькие детские воспоминания.

Вот то самое восьмое марта в детском саду. Только сидит среди других мам не отец, а мать. Другие мамы любуются на своих детей, хвастаются друг перед другом, а до ее слуха доносится: «С твоими-то ногами тебе только брюки носить». Вот ее несет по лестнице какой-то чужой дядька, а следом тащит сломанный велосипед отец. Это она упала со злополучного велосипеда и разодрала брюки, которые мать заставила ее носить, не снимая.

Катя проснулась в слезах. Оказывается, слезы в ее организме где-то существовали. Приснившийся ей сон ── из тех, от которых просыпаешься, с облегчением осознавая, что это лишь сон, а реальность иная. Ее пробуждение облегчения не принесло. Реальность была иной, но тоже не радующей.

Катя вышла из своей комнаты. Дома все было по-прежнему, даже в ванной в стакане стояли две зубные щетки ── отца и матери. Дверь от комнаты матери была плотно закрыта, тоже, как всегда. Катя вспомнила, как в детстве она мечтала, что каким-то утром эта дверь окажется распахнутой, и она увидит комнату, ярко освещенную солнцем, и этот свет будет вырываться в коридор и освещать всю их обычно мрачную квартиру. Но дверь всегда была закрыта плотно, и даже лучик солнца не мог пробиться наружу. Так было и сейчас.

***

Похороны прошли быстро. Без речей и вереницы желающих проститься. Две соседки, с которыми мать то собачилась, то годами не разговаривала. Три──четыре незнакомые женщины, наверное, с работы. Еще одна, отдаленно напоминающая мать.

── Двоюродная сестра Галя ── пояснил отец.

Катя вспомнила, что, вроде, однажды видела ее давно-давно. Где и когда ── вспомнить не могла, а отца спрашивать не стала.

Поминки тоже не затянулись. Поминать особо было нечего, похоже, не только Кате.

Они вернулись вдвоем домой ── отец и дочь. У каждого был вопрос: что дальше? Но никто его не задал.

── Надо бы, наверное, ее вещи разобрать, ── произнес отец. ── Помоги, если можешь. Давай вместе. Мне одному не осилить.

── Хорошо, ── ответила Катя, ── я сама.

Ей вдруг захотелось последний и единственный раз прикоснуться к материным вещам. При жизни та не впускала дочь в свой мир. Может, сейчас удастся заглянуть в него.

В ее комнате было прохладно, если не сказать холодно. Форточка оставалась открытой все эти дни ── как будто они пытались выветрить из дома материн дух.

Катя оглядела мебель, провела рукой по столу, попыталась сесть на кровать, но не смогла ── не хватило духу. Ей так хотелось что-то здесь понять, почувствовать, что могло ответить на незаданные ею вопросы. Но комната была холодной, неуютной, бездушной, как и ее хозяйка. Бывшая хозяйка. И ни одного ответа.

Катя открыла шифоньер: тусклого цвета платья, темные водолазки. Не отдавая себе отчета, она уткнулась носом в этот убогий гардероб в надежде уловить запах. Хоть она и не помнила, да что там не помнила, практически не знала запаха матери, но почему-то показалось, что она сможет распознать его. Не могут же эти платья и водолазки совсем его не сохранить. Оказалось, что могут.

Потеряв надежду поймать хоть какой-то след материной жизни, хоть слегка прикоснуться к нему, Катя почувствовала знакомую пустоту в душе.

Она равнодушно складывала одежду, постельное белье, полотенца, какие-то тетради со столбцами цифр ── похоже, мать вела учет тратам, почетная грамота за добросовестный труд, несколько старых журналов «Вокруг света» за какой-то мохнатый год. Все в одну стопку, все на выброс.

── Надо же так прожить, чтобы ни одной твоей вещью ни с кем не захотелось поделиться, ── подумала Катя.

Она вдруг заметила, что с материной смертью к ней стали приходить прямо-таки философские мысли. Раньше она такого за собой не замечала.

Катя продолжала выгребать содержимое ящиков стола: несколько сломанных ручек, маленькая открытка-иконка. Неужели мать верила в Бога?! Иконка была дешевой, но выбрасывать ее было как-то неправильно. Отложила в сторону.

Опустошая самый нижний ящик стола, Катя обнаружила в нем крепко связанную жгутом пачку писем. В Катином представлении, писем давно никто не пишет. Всем хватает сообщений в мессенджерах. А часто даже не сообщений, а одних смайликов ── и все понятно. Но это были самые настоящие письма. Тем, что принято называть шестым чувством, Катя поняла, что здесь может быть что-то важное. На один миг в голове мелькнуло про запрет на чтение чужих писем, но тут же исчезло. Теперь эти письма были ничьими. А значит, уже не были чужими. Единственный стул был завален вещами на выброс, и Катя не стала освобождать его. Казалось, нельзя отвлекаться ни на что, нельзя выпустить из рук эту связку. Она села прямо на пол. Плотно завязанный жгут не поддавался плохо слушающимся пальцам. Пришлось встать и взять нож.