Наталья Москвина – Венерины башмачки (страница 2)

«Слава богу, что с пением все закончилось, толком не начавшись», ── думала Катя, представляя, как стоит одна на сцене без цветов, а всех остальных вокалисток обнимают и целуют, источая восторг и восхищение, их мамы. Кате это даже снилось несколько раз, и она просыпалась в слезах, с облегчением обнаруживая, что это просто сон. Правда, явь оказывалась ненамного радостнее.

***

На выпускной после девятого класса она просто не пошла. Представляла, как мамы будут радоваться за своих сыновей и дочек, как будут получать благодарности от школы за их воспитание и за свое участие в школьной жизни. Ее мать просто не пришла бы. Отец ── конечно! Он бы любовался ею, громче всех аплодировал, когда она получала бы свой аттестат, говорил бы, что у нее самое красивое платье, в общем, как всегда, это было бы избыточно и неуместно. А все вокруг шушукались бы: есть ли у нее вообще мама, может, она умерла или разбилась в автомобильной аварии, или, что еще более трагично, в авиакатастрофе. Может, поэтому она такая нелюдимая ── горе-то какое пришлось пережить.

Иногда она думала, что лучше бы так и было, лучше бы мать разбилась. Катя поначалу пугалась этих мыслей, гнала их от себя. Но со временем они утратили свою недопустимость. Катя представляла себя на материных похоронах. И не чувствовала ничего. Ни горя, ни скорби, ни утраты ── ничего. «Врешь!» ── говорила она себе. И признавалась, благо, никто не мог слышать: «Стало бы легче».

Но мать была живее всех живых. Если то, как она жила, можно было назвать жизнью. Нет, правда, разве можно жить рядом с родным ребенком и так не любить его. Даже не ненавидеть… Кате казалось, что даже ненависть она бы переживала не так тяжело: хоть какое-то чувство. А здесь просто нелюбовь, отсутствие всяких чувств.

Она точно знала, что после девятого будет поступать куда угодно, лишь бы уехать из дома. Мысль о том, что от выбора профессии зависит будущее, ей в голову не приходила. Вернее, было не до этих высоких материй. Когда Катя листала справочник абитуриента, то поняла, что не хочет в девчачьи техникумы: «С моими-то ногами! А девчонки будут наряжаться, домашние дела обсуждать». Так пришло решение, и она стала искать техникумы, где готовили на мужские специальности. Строительный! То, что надо! В строительной робе никому не будет дела до ее ног. И толпы девчонок, выспрашивающей что да как, не будет рядом. А мальчишкам ее жизнь точно не будет интересна.

***

И она поступила.

Этот шаг не обсуждался на семейном совете (от одного этого словосочетания она скривилась в усмешке). Мать приняла известие о ее предстоящем отъезде на учебу в соседний город равнодушно, даже не спросив, на кого она будет там учиться. Сказала только, чтобы настраивалась сама себе на жизнь зарабатывать.

Отец же как-то ссутулился, поник. Но что он мог предложить ей взамен? Он понимал, чувствовал своим любящим сердцем, как плохо ей в отчем доме (опять ха-ха: сколько же в русском языке выражений, которые вызывают кривую усмешку, если не соответствуют тому, что происходит в реальной жизни). Он шепотом пообещал помогать как сможет, но просил понять, что много не получится.

На автовокзал, откуда уходил междугородный автобус, он провожал Катю один. В его глазах стояли слезы, он украдкой смотрел на дочь, пытаясь прочитать в ее лице какое-то сожаление от расставания с ним, какую-то эмоцию, хоть что-то, что позволило бы ему понять, что творится в душе его девочки, его Екатерины Великой. Но ее лицо было непроницаемым, как и душа.

До отправления автобуса оставалось еще двадцать минут. Пассажиры не спешили занимать места, обмениваясь прощальными словами с провожающими. Отец надеялся на эти двадцать минут ── насмотреться, сказать что-то важное, хотя слов, как ни мучился, подобрать не мог. В его голове вертелось только одно: «Прости меня. Прости нас».

Но двадцати минут не оказалось. Катя не стала ждать. Подойдя к автобусу, она сразу шагнула на его ступеньку. Он потянулся… Нет-нет, не поцеловать даже, хотя бы чуть приобнять ее, но она шагнула на вторую, и он чуть было не упал, потеряв равновесие.

Оставшиеся минуты длились нескончаемо долго. Он не знал, куда девать себя, но не мог уйти, пока автобус не тронулся. Она сидела, не глядя в окно, в которое, не отрывая взгляда, смотрел ее отец, лишающийся в этот миг самого главного, что держит человека в жизни, ── ее смысла.

Глава 2

Началась Катина студенческая жизнь. Довольно быстро она сделала первое, вполне философское, открытие: когда нет никаких ожиданий, не может быть и разочарований. Она не ждала ничего: ни новых знакомств, ни интересной учебы. И когда ни того, ни другого не случилось, она приняла это спокойно и даже с облегчением. Некоторые знакомства все же были: ее поселили в общежитие. Она попала третьей в комнату, где жили две подружки, которым совсем не было нужды впускать в свой тандем кого бы то ни было еще. Они учились уже на втором курсе, поэтому по праву чувствовали себя хозяйками положения. Но, надо отдать им должное, пользовались этим в меру, не эксплуатировали новенькую. Просто предъявили ей свои порядки, не обсуждая и не спрашивая ее мнения. Но порядки были вполне приемлемыми: их посуду не трогать, к их вещам не прикасаться, убирать в комнате и дежурить на общей кухне по графику. Насчет посторонних в комнате… Они коснулись было еще одного аспекта совместного проживания, но, глянув пристально на новую соседку, поняли, что это неактуально. И тему быстро свернули.

Такое соседство вполне устраивало Катю: никто в душу не лез.

Поползли учебные дни, все довольно серые и однообразные, как и вся ее жизнь, ее мысли и чувства ── все это было одного серого цвета. В этом была определенная гармония со строительным техникумом.

Никаких значимых событий в ее жизни не предвиделось.

Глава 3

Все утро вибрировал телефон. На занятиях было запрещено пользоваться гаджетами и действовало строгое правило беззвучного режима. Звонков она ни от кого не ждала. От матери ── совершенно точно, от отца тоже. Но он регулярно писал ей в мессенджере, спрашивая, как у нее дела. В ответ получал неизменное «нормально». И этим успокаивался.

Сегодня он звонил уже раз пятый. Она знала зачем. Сегодня у нее был день рождения, день, не интересный никому, кроме него. Она хотела бы забыть, проскочить этот день, проснуться уже в следующем. Но он лишал ее такой возможности, упорно названивая, желая поздравить. А с чем, собственно, поздравлять? С тем, что шестнадцать лет назад она родилась, не нужная той, которая ее рожала? А потому не нужная никому, даже самой себе. То, что она нужна была отцу, не спасало, а все больше раздражало.

Ну, что он может ей сказать, что пожелать? Счастья? Любви? Что там еще желают в дни рождения? Видимо, там, где любовь и счастье распределяются, на ее долю не хватило.

Телефон, наконец, перестал вибрировать, издав едва уловимый звук нового сообщения.

Впереди было еще три пары. Какая удача! В общагу она придет уже почти вечером. Вот и проскочит этот ненавистный день рождения.

Перекладывая телефон из рюкзака в карман куртки, Катя машинально открыла отцовское сообщение, даже не собираясь его читать. Но взгляд выцепил слово, которое никак не вязалось с поздравлением: «умерла». Она всмотрелась в текст, уместившийся в одну строчку: «Мама умерла».

Катя остановилась, перечитывая раз за разом два этих слова, пытаясь проникнуть в их смысл, а смысл ускользал. Мама умерла. Какая мама? Чья? Она не помнила, чтобы так называла свою мать. Потом, когда дошло, о ком речь, настала очередь второго слова: что значит умерла, с какой стати? Тут ее накрыла злость: конечно, иначе и быть не могло. Не могла она умереть ни в какой другой день! Как она могла не испортить ее, Катин, день рождения. Портить особо было нечего, но все же. Теперь эти два события неотделимы друг от друга на всю оставшуюся Катину жизнь.

Злость, нахлынувшая волной, откатилась, уступив место той самой саднящей глубоко-глубоко боли, к которой она давно притерпелась. А сейчас, словно кто-то разбередил старую рану, всполох боли обжег сердце.

Катя села на скамейку, оказавшуюся рядом. Идти не было сил. В душе боролись боль, обида, растерянность.

Больше она никогда не услышит презрительное «Катька», больше не поймает на себе уничижительный взгляд. От этого «больше никогда» веяло бездной, но одновременно и каким-то облегчением.

Она набрала отца. Он ответил в тот же миг, словно держал палец на кнопке в ожидании ее звонка.

── Как это произошло? ── сухо спросила Катя.

── Она просто не проснулась. Во сне.

── Когда похороны?

***

Два следующих дня она прожила на автопилоте. Заявление на пропуск занятий по семейным обстоятельствам Катя писала под диктовку заведующей отделением. На этих словах «семейные обстоятельства» больно споткнулась. Вот, оказывается, как называется смерть человека ── обстоятельства. Жил-жил человек, и вот случилось обстоятельство, больше не живет. Катя, за всю свою жизнь разговаривавшая только по необходимости и с очень узким кругом людей, никогда не отличалась чуткостью к слову к интонации. И сейчас она не смогла бы объяснить, что так задело ее в этих «обстоятельствах». Объяснить бы не смогла, но почувствовала вдруг обнажившейся сейчас душой, что неправильно это ── называть обстоятельством смерть человека, каким бы он ни был. Тем самым жизнь его превращается во что-то незначимое, необязательное, как и прекращение жизни ── в рутину.