Наталья Москвина – Венерины башмачки (страница 4)
Глава 4
Писем оказалось много, больше, чем она предполагала, пока они были плотно связаны. На конвертах ── один и тот же почерк. Она вгляделась в адрес. Адресов было два ── и оба незнакомые. Один ── в их городе, второй ── какого-то поселка городского типа в Курганской области. Его название она никогда раньше не встречала.
Катя почувствовала, как вспотели ладони ── верный признак волнения. Благо, что никто никогда не держал ее за руку в волнительные моменты, а то бы она сразу выдала себя.
Она разложила письма на две кучки: в одну ── все сюда, в другую ── те, что в Курганскую область. На многих стерлись или выцвели буквы. Но одно было, похоже, самым последним. Об этом говорил менее потрепанный конверт. Буквы на конверте четкие, словно, не написаны, а вдавлены. «Так пытаются что-то вдолбить в голову адресату», ── мелькнула мысль.
***
Катя достала письмо из этого конверта.
«Послушай! Я не знаю, что и как тебе еще сказать, чтобы ты поняла, что никакого общего будущего у нас нет и быть не может! Оно существует только в твоем больном воображении! Я никогда ничего тебе не обещал! И не просил! Не просил твоей любви! Твоего ребенка! У меня другие планы на жизнь, и тебя в этих планах нет! Как тебе это объяснить?! Чем быстрее ты меня забудешь, тем быстрее начнешь новую жизнь и встретишь того, с кем сможешь ее построить! Я искренне тебе этого желаю. Возвращаю все твои письма! Я мог бы их порвать, сжечь, но не стал делать этого, уважая твои чувства. Если ты не успокоишься и продолжишь преследовать меня, каждое следующее твое письмо будет возвращаться к тебе нераспечатанным. Поэтому зря не старайся!»
Кате казалось, что ее исхлестали по щекам. Письмо было обращено другой женщине, ее матери, а казалось, что это ей самой отвешивали пощечину за пощечиной.
Немного придя в себя, Катя начала складывать в общую картину только что прочитанное. Выходило, что у ее матери от этого человека был ребенок, человек от ребенка отказался, мать бросил. «Значит, мой отец ── вовсе и не отец мне. Может, поэтому он всегда так старательно меня любил? Чтобы заглушить эту правду, которая состояла в том, что я ему чужая», ── эта догадка ошеломила своей неожиданностью и очевидностью. «А мать… Она не смогла простить того ── моего настоящего отца, а я своими существованием каждый миг напоминала ей о нем, о том, что она брошена. Поэтому она и не любила меня. А, может, видела во мне его черты. Кстати, как он, интересно, выглядел, я похожа на него? Наверняка. Так вот он ── ответ на вопрос, который мучил меня всю жизнь, вот в чем причина». ── От этого открывшегося ей знания легче не становилось. Пожалуй, наоборот. Раньше она страдала от материнской нелюбви, а теперь к ней добавилось предательство того, кто мог быть ей отцом, но не захотел, отверг еще до рождения. Вот такая двойная нелюбовь получалась. Вот такое знакомство с давшим ей жизнь. «Интересно, знает ли он, что я все же родилась, думал ли когда-нибудь обо мне?» ── Странно, почему-то она не испытывала к нему ни злости, ни ненависти. Скорее, любопытство. Хотелось познакомиться. И она решила сначала прочитать его письма ── познакомиться не терпелось.
Из-за того, что штемпели на конвертах были смазаны, восстановить хронологию не получилось. И она принялась читать, не заботясь о последовательности событий.
«Привет. У меня все хорошо. Много работы. Приехать не получится. Поздравляю с 8 марта. Желаю здоровья и счастья в личной жизни».
«Привет. Мне, конечно, лестно читать твои письма ── прямо как Татьяна Онегину. Но мне ей-богу не до этих сантиментов. Тебе тоже могу посоветовать заняться делом. Это всегда помогает не маяться ерундой».
Он явно был не многословен.
«Почему он ее не называет по имени?» ── подумала Катя. И поймала себя на том, что имя матери сама как будто не помнила ── даже как-то удивилась, увидев его на могильном памятнике.
В душе поднималась злость на этого незнакомого ей мужика, которому, оказывается, она обязана своим рождением. И еще какое-то странное, незнакомое чувство к матери ── то ли жалость, то ли сочувствие. Она не могла в нем разобраться.
«И сколько раз тебе повторять одно и то же? Я перед отъездом тебе четко сказал, что уезжаю надолго. У меня здесь ответственная работа, а ты меня каждый день дергаешь по пустякам. Весны ей хочется не только в природе, но и в душе! Я-то при чем здесь? Пожалуйста, сама реши для себя вопрос весеннего обострения».
По мере чтения Катя начинала различать оттенки его настроения и отношения к матери. К равнодушию и грубости примешивалась явная издевка.
«Избавь меня от подробностей своего быта, работы, грызни с подругами. Неужели ты думаешь, что мне интересны эти бредни и есть время во все это погружаться? Я уже сто раз давал себе обещание перестать тебе отвечать. Но отвечаю, сам не знаю зачем. А ты пользуешься моей добротой. Насчет звонков. Я тебе еще перед отъездом объяснил, что звонить мне будет некуда, здесь нет связи. Все! Мне надо работать. Надеюсь, я предельно четко все объяснил».
Он ведь мог не отвечать, мог как-то прервать эту переписку, совершенно не нужную ему. Зачем он продолжал писать ей? Сам себе пытался доказать собственное благородство: не рвет с влюбленной в него дурой, регулярно отвечает на ее послания?
Или в этом был какой-то изощренный садизм? Он держал ее на коротком поводке, не порывая окончательно, но каждым своим коротким ответом убивая ее как человека, как женщину, в конце концов, как мать его ребенка.
Эти догадки рождались в Кате каким-то бессловесным способом, ибо и слов-то таких она не знала ── «изощренный садизм», но чувствовала эти уничижительные, убийственные интонации. Чувствовала нестерпимо остро, почти физически, ведь и с ее детской дочерней любовью обошлись так же безжалостно.
«Что ты придумала? Даже не думай! Это совершенно глупая затея. Я в гости никого не зову и никого не принимаю. Знаешь, незваный гость хуже кого? Вот и подумай, зачем тебе это. Если не хочешь ночевать на вокзале и утром уезжать обратно, сдай билет. И больше к этой теме не возвращаемся».
«Господи, за что он с ней так? Немудрено после такого отношения к себе возненавидеть всех вокруг», ── Катино сердце уже разрывалось от жалости к матери.
«Малыш, я уехал потому, что мне предложили хорошую работу. Мне было с тобой хорошо. Надеюсь, тебе тоже. Но, как известно, все хорошее когда-нибудь кончается. Хочу, чтобы ты была счастлива. Но без меня, понимаешь? И давай обойдемся без долгих объяснений. Пусть они не омрачат те приятные дни, что у нас были. Обнимаю».
Похоже, с этого письма началась эта мучительная для ее матери переписка. Он, видимо, рассчитывал, что им все и закончится. Поэтому был довольно вежлив, даже обратился «малыш». Катя терпеть не могла это слово. Им часто называли в фильмах влюбленных женщин, а, может, и любимых. Но почему-то Кате всегда казалось, что это слово ── какой-то штамп, что-то в нем уменьшительно-неласкательное, что-то обманчивое. Недаром в следующих письмах, когда уже никого не надо было обманывать, он вообще никак не обращался ── даже малышом не утруждал себя.
Это чтение истощило и без того уставшую Катю. Она чувствовала дикую усталость и опустошенность. Продолжать не было сил. И так все было ясно. Предельно ясно. Ее мать, атакующая письмами любимого, но не любящего ее мужчину, вызывает у него все большее раздражение. Она никак не может смириться с расставанием, пытается вернуть его. И тем самым все более и более увеличивает пропасть между ними.
А он своими ответами втаптывает ее чувства в грязь. При этом, наверное, ощущает собственную значимость ── не зря же такую любовь к нему испытывает этот «малыш». Значит, стоит он той любви и тех страданий.
Из писем-пазлов сложилась вполне отчетливая картина человеческих отношений. Точнее, нечеловеческих страданий ее матери. И только тут до Кати дошло, что она ощущала эти страдания и боль, не прочитав пока ни единого ее письма, ограничившись лишь теми, что мать получала в ответ.
Желание узнать ближе своего биологического отца пропало. Это знакомство не принесло ни радости, ни облегчения, ни понимания. Открывшиеся ей факты жизни матери никак не могли объяснить ее собственную жизнь: «Как она могла так поступить со мной? Она же знала, насколько невыносимо быть отвергнутой!»
***
В комнате совсем стемнело. Лишь обнаружив, что не может различить букв на конвертах, Катя поняла, что провела здесь несколько часов. Сколько из них за чтением, сколько за тяжелыми мыслями ── она не знала.
Дверь слегка приоткрылась, и в проеме показалась голова отца, или кто он ей на самом деле.
── Катя, Котенок, ── это было что-то новое. Он так никогда ее не называл, даже в самом детстве. А тут, видимо, материны запреты на ласку рухнули, или бояться ее перестал ── чего мертвую-то бояться, вот и осмелел.
── Катя, Котенок, пойдем, я ужин разогрел, ── тихим голосом, просительно проговорил он.
── Иди, я сейчас, ── глухо ответила она.
── Может, хоть свет тебе включить? ── еще одна слабая попытка проявить заботу.
── Не надо. Иди. Я приду, ── Катя поймала себя на том, что постаралась сказать, как можно мягче.
Она, словно опасалась обнаружить в себе грубость и бессердечие, переданные ей по наследству кровным родителем.