Наталья Масальская – Жребий. Книга вторая. В паутине лжи (страница 3)

– Замечательно. Ты умница. А ты не хочешь снять повязку?

– Нет.

– Ты же совсем ничего не видишь.

– Наоборот, без нее мир – размытое серое пятно, а в ней я вижу все как есть. Мы закончили? Я хочу к себе, – Аня вдруг обхватила себя руками и, ссутулившись, начала раскачиваться взад-вперед.

– Конечно. Я попрошу сестру, чтобы проводила тебя.

– Нет, – взвизгнула она, вскочив как ужаленная на ноги. – Я сама, – и, быстро подпрыгивая, как на ходулях, двинулась к двери.

Какие-то обстоятельства плена Таня не могла вспомнить, как ни пыталась, но момент, когда попала в Черную комнату, помнила хорошо, даже слишком. Наверное, ей следовало поскорее об этом забыть, но она снова и снова прокручивала его в памяти. Эта пытка воспоминаниями, как ни странно, успокаивала ее. В белесо-сером настоящем, приправленном незнакомыми голосами и запахами, Таня чувствовала себя чужой.

Она помнила пикап, в кузове которого провела, казалось, целую вечность, перекатываясь как пустой баллон в попытке хоть за что-то зацепиться связанными за спиной руками. На очередном ухабе, когда машина резко свернула влево, больно ткнулась лицом в твердый пол. Нос и рот тут же наполнились мелкой пылью, и под тонкой кожей губы надулся плотный пульсирующий шарик. Нащупав, наконец, опору, она до судороги в пальцах вцепилась в ее холодные острые края. Стало немного легче, по крайней мере, появилось ощущение контроля над ситуацией. Прислушалась. В кабине играла музыка. Было почти невозможно различить мелодию, в своем визгливом излете надрывались мужские голоса, споря с бесконечно повторяющими неистовый ритм барабанами. Снова стало страшно, и она в бессилии уперлась лбом в грязный пол.

Разве она могла подумать тогда, что слух – это единственное, что он оставит ей. Слух, который заменит ей свет солнца, родных, которые у нее наверняка были, вид из окна и свободу, о которой до этого момента она не задумывалась, принимая как должное.

Лязгнули тормоза, и машина, качнув тяжелой мордой, встала как вкопанная. Тело Тани беспомощно дернулось, и, обламывая ногти, она покатилась вперед, глухо ударившись головой о металлический борт. Повязка, закрывающая глаза, чуть сдвинулась. В образовавшуюся щель проник размытый серый свет.

Страх и отчаянье снова сдавили грудь. Таня на мгновение вынырнула из воспоминаний. Хоть она и была сейчас в безопасности, на глаза навернулись слезы.

«Что ты о нем помнишь?» – голосом врача откликнулось сознание. Она мало что помнила из своей прежней жизни. Совсем чуть-чуть маму и папу, немного больше – дедушку. Но все эти воспоминания были будто пластиковыми, ненастоящими, и только Черная комната казалась реальной. До сих пор. Словно не было ничего ни до, ни после…

«Раз,

Два,

Три…»

Спускаясь на ощупь по деревянной лестнице, она считала ступени, рисуя в голове обратный маршрут: дверь, коридор, опять дверь, щебеночная дорога минут двадцать, не больше, затем трасса. Значит, там есть люди, и она может позвать на помощь. Ее молчаливый конвоир неожиданно толкнул ее в спину, и она стала беспомощно падать вперед, словно проваливалась в глубокую пропасть. Он успел схватить ее за рубашку, не дав разбить лицо, и пару секунд держал на вытянутой руке, пока она торопливо глотала подступивший к горлу ужас. Наконец медленно притянул к себе, и она снова обрела равновесие.

Мужчина продолжал держать ее, пока вел вниз по ступеням. Она шла осторожно, нащупывая ногами дорогу, и больше не сопротивлялась. Семнадцать – отложилось в мозгу. Это помогало ей отвлечься и не позволить панике снова завладеть сознанием. Пол вдруг вздыбился под ее ногами – это кончились ступеньки. Ладонь со спины исчезла, а через несколько мгновений она беспомощно полетела вперед. Связанные за спиной руки инстинктивно дернулись, так что веревка глубоко врезалась в запястья. Она упала лицом в пропахшие плесенью тряпки, больно ударившись подбородком. Ее тюремщик навалился всем весом сзади, не давая пошевелиться, вышибая воздух из легких. В ужасе она громко задышала, закричала без слов, лишь раскрывая рот, из которого вырывались натужные рваные хрипы. Начала извиваться, пытаясь укусить его руку, и когда ей не удалось дотянуться до него, в бессилии уткнулась в грязные тряпки и бешено забилась в его руках. Он крепко прижал ее ноги к полу, и через пару минут отчаянной возни на ее худых лодыжках с металлическим лязгом защёлкнулись наручники. Она снова обрела условную свободу, но истерика все не унималась, и она продолжала обреченно биться, как в горячке, пока не провалилась в обессиливающее небытие.

Когда она пришла в себя, испугалась, что ослепла, и до боли растерла руками веки. Но скоро поняла, что вокруг кромешная тьма.

Раньше она не задумывалась, как отсутствие зрения обостряет остальные чувства. Особенно слух. И сейчас она не просто различала каждый, даже самый слабый шорох, Таня слышала звуки всем телом. Каждый шорох заставлял ее тело вздрагивать, она изо всех сил напрягала слепые глаза, ощущая вокруг себя лишь плотный липкий морок. То, как он мягко кружит вокруг, шепчет на ухо мятыми старушечьими губами обрывки слов, которые не разобрать. С наслаждением погружает свою черную безобразную голову в ее нутро, наслаждаясь абсолютной беспомощностью.

Но и здесь есть крошечные островки света, которые лишь усиливают темноту вокруг. Делают ее живой. Слева в глубине комнаты с теряющегося во мраке потолка льется мертвенно-желтый, немигающий свет. Он освещает небольшую ванну (в старой дедушкиной квартире такая же, в ней можно разве что сидеть, согнув ноги) и, едва доставая до крышки унитаза, растворяется в темноте. Наверху в центре ярко высвеченный контур небольшого прямоугольного окна. Такие обычно бывают в подвалах. Оно заколочено, но недостаточно плотно. Скудный свет, что сочится через узкие зазоры по краям, проникает в комнату густой молочно-серой дымкой. Вырисовывает несмелыми штрихами контуры небольшого металлического стеллажа слева: его высокий, узкий бок и несколько полок, которые кажутся пустыми. Плохенький стол прямо под окном. Его залитая тусклым светом столешница похожа на одинокий плот в непроглядном черном море, в котором тонет все, что хотя бы на пару метров дальше от окна. С небольшими интервалами включается система вентиляции, словно это огромное косматое чудовище оживает и делает глубокий вдох. Лишь через пару дней она привыкла к его тяжелому хриплому дыханию, что колеблет влажный, спертый воздух.

Таню терзал единственный вопрос: сколько времени пройдет, прежде чем она сойдет с ума? Дедушка говорил, что даже самая незначительная вещь может стать спасением. Чтобы снова не начать себя жалеть, она решила обследовать пол, медленно двигаясь на четвереньках и шаря перед собой рукой.

– Привет.

Таня вздрогнула и затаилась, прислушиваясь к голосу по ту сторону одеяла.

– Меня зовут Андрей. Я помощник доктора Карелика. Можно с тобой поговорить?

Длинный, изогнутый холм под серым шерстяным одеялом не шевелился. Андрей улыбнулся.

– А знаешь, в детстве я тоже частенько прятался под одеялом от монстров, которые приходили в мою комнату, когда папа выключал свет. Я жутко их боялся. Казалось, стоит мне высунуть нос из укрытия, и они набросятся. Потом понял, что все они живут у меня в голове.

Холм не шелохнулся. Андрей занес над ним руку. Хотелось коснуться этой затаившейся, как хтонический бог, глыбы, почувствовать под своей ладонью его энергию, как он взовьется под ней, как зарычит, забьется. Он поборол спонтанный интерес и не спеша откинул твердую обложку книги, что принес с собой.

– «Мистер и миссис Дурсль проживали в доме номер четыре по Тисовой улице и всегда с гордостью заявляли, что они, слава богу, абсолютно нормальные люди. Уж от кого-кого, а от них никак нельзя было ожидать, чтобы они попали в какую-нибудь странную или загадочную ситуацию. Мистер и миссис Дурсль весьма неодобрительно относились к любым странностям, загадкам и прочей ерунде…»

Стоило ему перевернуть первую страницу и на мгновение замолчать, как подножие шерстяного холма дрогнуло, край одеяла втянулся внутрь, и в небольшой норке появился маленький вздернутый нос. Он тихо втянул воздух, потом еще. За ним наружу показались пухлые губы. Андрей растягивал слова, пытаясь заглянуть в открывшуюся щелку, но Аня, заметив его внимание, тут же исчезла под одеялом. Больше не прерываясь, он дочитал главу до конца и поднялся со стула.

– Если ты не против, я продолжу чтение завтра. Нет, конечно, если ты не хочешь… – он застыл на месте, дожидаясь ее реакции, и только после того, как из-под одеяла донеслось еле слышное «хочу», вышел.

Бисаев, который все это время наблюдал за происходящим, навалившись на дверной косяк, был раздражен. Он пытался бороться с едкой ревностью, которая неожиданно завладела им. Ругал себя за то, что сам не допер до такого, по сути, незамысловатого способа наладить контакт с Аней, и позволил Юдину выставить себя идиотом. Однако Андрей не вступал в полемику с патроном, видимо почуяв спиной его холодный угрюмый взгляд, и только когда они оба вышли на улицу, заговорил.

– Борис Сергеевич…

– Я понял, – буркнул Бисаев и направился к припаркованной недалеко от входа машине.

Юдин поспешил следом. Когда они оба оказались в тишине салона, Андрей вновь сделал попытку начать разговор.