Наталья Масальская – Жребий. Книга вторая. В паутине лжи (страница 2)

– Не, ну ты обиделся? – бросил ему вслед Борис и, щелкнув зажигалкой, прикурил. – Совет твой нужен, – вместе со струей дыма выдохнул он.

Юдин, сжав челюсти, глубоко вдохнул и развернулся.

– Почему она не узнает меня? – обезоруживающе искренне спросил Борис.

В этих чуждых бисаевскому тону нотках читалась робкая попытка доверия, которая была способна сплотить их пока не очень дружный дуэт.

Андрей, едва сдерживая порыв немедленно возобновить беседу, не спеша, с достоинством вернулся за стол и наконец поднял на патрона полный сдержанного любопытства взгляд.

Бисаев чуть заметно улыбнулся.

– Твое мнение, студент, – с новой порцией дыма произнес он и вдавил окурок в грязное дно хрустальной пепельницы.

– Ее держали в плену. Человеческое сознание – хрупкая штука. За это время Игрок мог внушить ей все что угодно.

– Я не понимаю, как можно внушить человеку чужую личность? – без прежнего апломба бросил Бисаев и отошел к окну.

– Можно, – тихо, но уверенно произнес Андрей.

Попытка приоткрыть, пусть и совсем чуть-чуть, свой внутренний мир оказалась некомфортной. Он теребил в руках пластиковую зажигалку, слепо глядя поверх крыш на застывшее пронзительно-голубое небо с легкими, полупрозрачными, как мыльная пена, барашками облаков.

– Ты веришь в Бога? – вдруг спросил он так обыденно и совершенно ни к кому не обращаясь, что Андрей на мгновение замер с открытым ртом, не зная, что ответить и стоит ли вообще отвечать. Ему казалось, он изучил Бисаева вдоль и поперек и знает его лучше, чем он сам. Но этот вопрос вдруг лишил его привычного дара красноречия, и Андрей задумался.

– Не знаю, – вторя тону Бориса, ответил он в никуда.

– Когда я был маленький, думал, Бог прячется за одним из таких облаков, и когда я не вижу, выглядывает и смотрит на меня. Мне хотелось перехватить его взгляд, но у меня ни разу не получилось.

– Может быть, я с ней поговорю, – осторожно поинтересовался Андрей, когда Бисаев вернулся на свое место и тема его гляделок с Богом была закрыта. – Я для нее нейтральный человек. Возможно, она что-то скажет мне.

– Может, ты и прав. Что там со снимками?

– Смотрите, вот Ксюша выходит из дома, идет по привычной, со слов матери, дороге в школу, но тут она сворачивает и… – Андрей вел пальцем по графичному серо-зеленому рисунку, пока палец не замер на грязно-бордовом прямоугольнике. – Здесь она стоит возле машины. Дальше ее фигура теряется, значит, можно предположить, что она уехала с кем-то.

– Номер машины рассмотреть реально?

– Я попросил их максимально увеличить фото, чтобы было видно номера или, на худой конец, марку автомобиля. Возможно, нам повезет, – вперил он в Бисаева довольный взгляд.

– По камерам что-то новое есть?

– Место не людное. Магазинчик частный, камера у них самая простая стоит. Запись только три дня сохраняется.

– На доме?

– Она в сторону двора смотрит. Так что тут тоже мимо, – поджал губы в приступе сожаления Андрей.

– За три, четыре квартала запроси. Ну не с неба же машина упала. Как-то же он сюда доехал? – заводился Бисаев.

– Запросил, – стараясь не поддаваться ажиотажу, ответил Андрей. – Нет ее ни на одной камере. Она могла там хоть месяц, хоть два стоять. Это же фабрика заброшенная. Пустырь. Там одни накроши и проститутки тусуются. Спрятал ее, а потом воспользовался.

– Ну уехать-то он как-то должен был?

– Должен. Только на пустыре камер нет, а за забором есть дорога заброшенная. О ней мало кто знает, она убитая совсем. Но если преступник хотел остаться незамеченным – это лучший вариант. Она ведет в лес, а там огородами и на трассу можно выехать. Да, – тут же ответил он на вопросительный взгляд патрона, – записи с камер мы запросили. Но без марки или хотя бы частичного номера мы ищем иголку в стоге сена.

– Вот урод, – с чувством произнес Борис и ударил кулаком по столу.

– Почему вы спросили про Бога? – чуть помедлив, поинтересовался Андрей.

– Потому что меня последние годы не покидает мысль, что вся моя жизнь – один сплошной отрежиссированный спектакль. Причем у режиссера скверное чувство юмора.

– Так что насчет беседы? – напомнил Андрей.

Борис поднял не до конца перезагрузившийся взгляд и уставился на напарника с легким недоумением.

– С Аней, – пояснил Юдин.

Бисаев неопределенно дернул брови вверх, встал из-за стола и направился к выходу. В дверях он обернулся.

– Я подумаю.

Оставшись наедине с собой, Андрей расслабился и, откинувшись на спинку стула, заложил руки за голову. Предвкушение встречи с Аней разжигало его интерес. Теории, которые он хотел испробовать на деле, зудели внутри жаждой действия, но он знал – давить на Бисаева не стоит. Лучше дождаться, когда тот сам предложит. Андрею хватало терпения. И даже в моменты особого накала эмоций, он умел не выдать своих истинных мотивов. Такой ценный материал стоил нескольких дней ожидания.

Глава 2

– Расскажи свое самое любимое воспоминание.

Девочка долго сидела молча, уставившись перед собой. По ее отрешенному лицу было сложно понять, о чем она думает. Но вдруг она заговорила.

– Мне было семь, – Аня откинулась на кожаную спинку кресла. – Я хорошо помню ту зиму. Мы ездили с ребятами со двора в школу на санях. Да-да, самых настоящих санях, – с неожиданным азартом продолжила она, превратившись сейчас в самую обычную девчонку. – Теперь это сложно себе представить. Иногда мне кажется, что я все это выдумала.

Конюх дядя Яша – маленький такой, лысый старичок, который вечно ходил в серой спецовке и кепке – привозил продукты в магазин у нас во дворе. У него были большие деревянные сани, запряженные старым гнедым конем, который казался нам эталоном лошадиной красоты.

Мы кормили его хлебом, украденным в том же магазине специально для него. Он осторожно брал неровные, отломанные от буханки кусочки прямо с ладони мягкими бархатными губами. Его звали Булат. Премилый коняга. Булата изредка сменял такой же гнедой, но кусачий Тишка. Не то что хлебом кормить – мы вообще боялись к нему подходить. Он раздраженно скреб передним копытом землю, фыркал и сердито вскидывал голову, словно хотел разорвать упряжь и вырваться на волю. Сейчас я понимаю его. Тишка так и остался вольным. Никакая узда не может вытравить из нас свободу, пока мы в нее верим. А Булат – он просто смирился.

Возле школы, в которую мы ходили всем двором, было кафе, куда по вторникам и четвергам возили из нашего магазина на лошади продукты. Дядя Яша громко звал нас, и мы всей гурьбой с портфелями и сменкой наперевес бежали занять местечко получше в его санях. И болтая ногами, ехали в школу. Целых пять минут счастья, которое съели лангольеры.

– Какое яркое воспоминание. А как тебя называли в детстве? Мама, папа…

– Я… не помню. Дедушка. Он Танюшкой называл.

– Какой он был, твой дедушка? Ты помнишь?

– Он… – Аня напряглась. До этого момента ее свободно вздымающаяся при дыхании грудь вдруг замерла.

– Наверное, он был старенький?

– Да, – снова задышала девушка. – Он был старый.

– Ты рассказывала про коня. Говорила, что он смирился. А ты? Ты смирилась?

Аня долго молчала. Из-за повязки на глазах трудно было понять, о чем она думает.

– Нет, – неуверенно произнесла она. – Не знаю. Нет.

– Ты расскажешь мне?

– Я не знаю. Я не помню… – заволновалась она и выпрямилась.

– Не знаешь или не хочешь рассказывать?

– Я боюсь, – почти шепотом ответила она.

– Кого ты боишься?

– Того, кто смотрит на меня из темноты.

– Ты сможешь описать его? Он высокий? Может быть, низкий и толстый? Возможно, это женщина?

– Нет, – выкрикнула Аня и подалась вперед. – Это не женщина. Не женщина.

– Хорошо. Я тебя понял. Не волнуйся, ты в безопасности.

– Что ты о нем помнишь?

– Запах сигарет.

– Значит, это курящий мужчина, верно?

– И борода, – добавила она, ошеломленная собственными словами. – У него были усы и борода.